Ссылка на Ангаре
Артем стоял на берегу у самой воды. Река мчалась с невиданной быстротой. Позади горы и тайга, которые с неимоверным трудом только что прошли ссыльные, впереди эта бурная река, а за ней снова дикие горы и тайга. В силах ли будет он при побеге отсюда преодолеть эти горы и реки, это безлюдье? Ведь тогда у него не будет ни товарищей, ни коней, ни лодок. Одна пара рук, ноги — вот и все. А оставаться здесь навсегда он не собирается…
Прожил первые два дня. Послана первая весточка из этих далеких мест — сестре Дарочке.
«Дорогая сестра! Позавчера прибыл сюда. Путешествие было удивительно весело… Я здоров, укрепился, теперь поправляюсь и укрепляюсь окончательно. Охота, рыбная ловля, различные крестьянские работы поправят все, что порасшаталось. Глушь здесь изрядная. До ближайшей почтовой станции больше 100 верст летом и 80 зимой. В селе 60 дворов. Огромная река. Около нас ее ширина 2 версты 350 сажен.
Не желал бы я кувыркаться в ней в скверную погоду. Спасения ждать неоткуда. Нас здесь 20 человек. Народ подходящий. Завтра иду на расчистку леса. Взялись по 16 рублей за десятину. Пока до свидания. Целую тебя…»
Работа по выкорчевке леса очень тяжелая. В лесу житья нет от гнуса — комариков и комаров всех видов и размеров. Ссыльные, отощавшие на тюремных харчах, быстро валятся с ног: корчевка леса — дело не для них. Артем, физически сильный человек, держался на этой работе дольше всех. Он косил и жал в поле, работал плотником, чинил мосты по дороге от Воробьева до Нижне-Илимска. Никакая работа ему не была в тягость. Но прошли первые недели этого наслаждения физическим трудом, все больше наблюдений за окружающей жизнью и бытом накапливалось в уме Артема. И уже не казались столь прекрасными картины дикой природы, все больше бросались в глаза дикость отношений между людьми, живущими в этом далеком таежном углу Сибири. В большом письме Артема к Екатерине Феликсовне Мечниковой чувствовалась тоска по «живой, бодрой, деятельной жизни. Здешние же условия существования в этом смысле наименьше могут удовлетворить».
Артем наблюдал «застойную психику обывателя-полудикаря». Он писал об этом типе «жестокого, жадного, ограниченного, грубого и пьяного, неподатливого к новым завоеваниям культуры» богатого крестьянина. Он видел «пьяную женщину, ругавшую ребенка матерными словами (тот отвечал тем же), с вонючей трубкой в зубах», и эта картина вызывала в нем чувство гадливости.
«Если бы наши злоключения ограничивались одними мозолями и ранами от тяжелой работы, как легко было бы жить на белом свете!» — восклицал Артем.
Ни одного фельдшера на волость, которая раскинулась на 450 верст в длину! Находились ссыльные, которые в поисках какого-либо общества общались с местными лавочниками. Артем не способен был на это, он бежал от таких собеседников, как от чумы. Часто Артем уходил в тайгу, пытался ориентироваться в хаосе гор и лесов. Это была своеобразная разведка для будущего побега из ссылки. О результате таких вылазок в тайгу он писал:
«Скверно без компаса. Я раз четырежды возвращался к тому же месту, а был всего в 8—10 верстах от села. Измучился, обозлился, но в конце концов выбрался на место, где по профилю сумел определить направление. Хотел определяться по деревьям, по мху, оказалось, на различных деревьях той же породы мох растет в разных направлениях. Солнца не было, шел как раз дождь. Если бы пришлось верст 60–80 идти тайгой без определенной дороги, вряд ли дошел бы… По солнцу, по звездам я свободно нахожу направление».
Подготовка к побегу
Идут дни, все сильнее нарастает желание уйти из ссылки, уйти куда глаза глядят. Артем не слушает товарищей, которые убеждают его не торопиться с побегом, пока им не удастся снестись с центром. Артем не хочет и слышать об отсрочках, которые означают зимовку в селе Воробьево. Он экономит заработанные гроши, они будут нужны в побеге. «Я уже начинаю нервничать, становлюсь способным к нехорошо обдуманным действиям. Мне же хотелось воздержаться от них хотя бы на первых порах», — пишет Артем Фросе Ивашкевич 24 августа 1910 года.
В другом письме к тому же товарищу Артем более глубоко характеризует состояние, в котором он находился на исходе августа, через месяц-полтора после прибытия на место ссылки:
«…Я постоянно нервничаю. Как я себя ни сдерживаю, все же я иногда, как мне кажется, бываю невозможен. И чего только я не предпринимаю, чтобы рассеяться, успокоиться! Вначале работал — не помогало… Бегал по лесу, вспоминая, как благотворно влияла на меня в добрые старые времена прогулка в глуши леса. Это мне стоило обуви, одежды, но не помогло. На днях уходил в Нижне-Илимск, думая, что дорога рассеет немного… Моцион с заходом по пути в села — 200 верст, новые лица, разговоры, впечатления. Ничего.
Все по-старому. Дошел не только до прямого физического истощения, но форменно заболел: лихорадка меня треплет уже вторую неделю… Я надел сапоги, которые были недурны, пока в них приходилось ходить по комнате. Но после первого же дня, когда я прошел 40 верст с лишком, я их уже не мог надеть… Я повесил сапоги через плечо и пошел босиком. Была прескверная погода, шел дождь мелкий, холодный, отвратительный; дорога шла вдоль берега Илима — каменистая, неровная; до ближайшего пункта, где жили товарищи, надо было шагать 33 версты. Там я взял коты (арестантская обувь), в них дошел до Нижне-Илимска и в них же возвратился обратно…
Я как-то писал Вам, что способен наделать глупостей, так как перестаю владеть собой. В этот раз я глупостей не наделал. Но пароксизм нетерпения может возвратиться. В такие минуты я собой плохо владею и способен на все, чтобы только избавиться от гнетущего душевного состояния. Впрочем, виноват: не на все. Водку, например, в такие минуты я не могу пить (в иные тоже не пью). Это тем хорошо, что я не рискую превратиться в коллегу Ваших старожилов-поселенцев… Одна мысль о возможности 2–3 месяцев бездеятельного проживания здесь приводит меня в состояние невменяемости… Конечно, все это преходяще… Я знаю ведь, как с ним справиться. Подобное состояние не поддается, конечно, паллиативным средствам. Однако я не вечно думаю довольствоваться паллиативами. Они могут годиться на месяц, на два, не больше…»
Из этого письма, которое может попасть и в чужие руки, ясно: Артем скоро уйдет из Воробьева, убежит из ссылки. Он не думает пользоваться «паллиативами» более месяца-двух — этим все сказано.
В этом же письме Фросе Ивашкевич Артем красочно рисует отдельных представителей коренного населения приангарского края. Быть может, в чем-то суждения Артема и неверны, преувеличенны, но в общем он правильно характеризует хозяев-предпринимателей, кулаков-выжиг, которые способны пропить последнюю рубаху, когда запьют, а в минуты, когда трезвы, способны содрать с вас последнюю шкуру.
В конце августа Артем получил почтовый перевод на 15 рублей от сестры Дарочки. В присутствии десятского, наблюдавшего за ссыльными, Артем отдал 10 рублей казначею коммуны, чтобы тот купил необходимые продукты в запас на зиму. Себе Артем оставил 5 рублей. Он сказал десятскому, что с этими деньгами пойдет по ближним селам искать работу, быть может, где-либо останется плотничать.
На волю!
На другой же день Артем собрался в дорогу. Теперь уже ничто не могло изменить его решения бежать из ссылки. Он сунул в мешок сухари, взял с собой котелок, ложку. В том же мешке ранее были уложены костюм, пара белья, нож, спички, чай — все самое необходимое для далекой дороги.
Сердечно попрощавшись с товарищами, Артем двинулся в путь. Дремучею тайгою он должен пробираться к почтовому тракту, чтобы затем трактом доехать до железной дороги.
Высокий скалистый берег Ангары. Как часовые, стояли над ангарскими кручами вековые кедры. Внизу, где-то далеко, шумят неумолчные кристально чистые и холодные воды. Артем идет ходко, широкими мужскими шагами. Непрерывные блуждания в тайге до побега сослужили ему добрую службу, ноги укрепились, им теперь дальние походы не страшны.