— Но Эрик, с ним действительно случилось неладное. Врач сказал, что если бы его привезли в больницу немного позже, могли бы и не откачать.
— Но я все равно не понимаю, ты тут причем. У него, что нет родственников?
— Есть сын, но он живет в Израиле. Они плохо ладят. Да он бы и не успел приехать.
— Но это их проблема, пусть берет отца к себе.
— Яков Миронович, не хочет к нему ехать.
— Но тогда, учитывая, что он еврей, пусть о нем заботится еврейская община. Я знаю, в городе есть такая.
— Он не является ее членом. Я даже не уверена, что в общине знают об его существовании.
— То есть, ты хочешь сказать, что кроме тебя больше некому о нем позаботиться? — Руки Эрика от возмущения даже взмыли вверх.
— Получается, что так.
— Но получается, что после того, как он выйдет из больницы, кроме тебя за ним некому ухаживать? — Эрик буквально буравил меня глазами в ожидании ответа.
Я погрузилась в размышления. До этого момента я не думала о том, что будет после того, как Миркин вернется домой. В самом деле, кто за ним станет ухаживать?
— Наверное, мне придется это делать, по крайней мере, до того момента, пока не найдем выхода из ситуации, — не уверенно проговорила я.
— Иными словами, ты мне только что заявила, что уходишь из семьи к этому Миркину.
— Вовсе не ухожу, — запротестовала я.
— Именно, уходишь, — решительно произнес мой гражданский муж. — Нельзя жить на два дома.
— Послушай, Эрик, но если человек попал в такую сложную ситуацию, как ему не помочь. Кто знает, что когда мы будем в его возрасте, то может быть, окажемся в сходном положении.
— Когда окажемся, тогда и будем думать, что делать. А сейчас у нас другие задачи. Ты сорвала читку пьесы. Как мне прикажешь поступить? Издавать указ о твоем снятии со спектакля? Кроме того, я пришел домой усталый, голодный, думал, меня накормишь. А ты неизвестно где. Звоню, ты не просто не отвечаешь, а демонстративно сбрасываешь мои звонки.
— Прости, Эрик, я так волновалась, что не могла с тобой разговаривать.
По выражению его лица я поняла, что сморозила глупость, не надо было этого говорить. Не случайно же я, уже писала, что не считаю себя умной.
— Вот значит как, сидеть в больнице с этим Маркины могла, а на то, чтобы хотя бы сообщить мужу, где находится его жена, желания у тебя не было. — Эрик замолчал, я же не без испуга ждала, что последует дальше. — Вот что, моя дражайшая супруга, выбирай: либо наша семья, либо этот твой Миркин. Больше терпеть твои посиделки с ним я не намерен. А сейчас иду спать голодным.
Эрик встал и с гордым видом вышел из гостиной, где проходил этот разговор. У меня же сжалось сердце; если раньше я чувствовала, как что-то идет не так, то теперь сомнений в этом больше не было.
24
Эрик выполнил свою угрозу. Когда я пришла в театр, то первым делом обратила внимание на то, что возле доски объявлений толпится народ. При виде меня он мгновенно испарился, словно я представляла для этих людей большую угрозу. Например, заразить их проказой.
Я подошла к доске. На ней висел всего один приказ, зато какой! В нем было написано о том, что в связи с нарушением трудовой дисциплине моя роль в новой пьесе отдается актрисе Людмиле Касаткиной, а мне — ее роль. И внизу, как и положено, подпись — главный режиссер театра Эрик Неронов.
Сказать, что я была ошарашена, это ничего не сказать. Даже не могу найти подходящее слово, несмотря на то, что знаю их великое множество, чтобы адекватно отобразить мои чувства в тот момент. Пожалуй, более всего подходит: «унижение». Мне была известна прежняя роль Касаткиной — всего один выход и одна фраза.
Наверное, в последний раз я чувствовала такую же по силе растерянность, когда узнала об изменах Ильи. Я тогда тоже не представляла, как поступить и что делать. Это потом я решила уйти от него, а в ту секунду просто ничего не могла сообразить. Примерно в таком же состоянии я была и сейчас.
Машинально я побрела в свое гримерную. Открыла дверь — и меня аж всю передернуло — в комнате сидела Касаткина. Хотя, что в этом удивительного, она же теперь тоже занимает эту уборную.
Я села на свое место и посмотрела в зеркало — на меня смотрела ужасно выглядевшая, растерянная дама. Невольно я отвернулась и случайно встретилась взглядом с Людмилой — он весь был пронизан самым откровенным злорадством.
Я вдруг почувствовала злость.
— Рада? — спросила я.
— Даже не представляешь, насколько рада, — не стала скрывать своих чувств моя недоброжелательница. — Кончилось твое времечко. Вот увидишь, это только начало.