— Так мало? — удивилась я. Я всегда считала, что эта цифра побольше, как минимум, на пару процентных пункта.
— Это его мнение.
— А вы?
— Примерно тоже. Я видел вас почти во всех спектаклях. Мне было грустно на вас смотреть.
— Так не смотрели бы.
— Вы требуете невозможного.
— Это, в каком смысле?
— Вы мне очень нравитесь, как актриса. Жаль, что вы не играете в наших спектаклях.
— В вашем любительском кружке?
— Можно сказать и так, — кивнул он головой.
А может, он не совсем нормальный, мелькнула у меня мысль. Даже с Миркиным у меня не было таких странных разговоров.
— Скажите, Ренат, а вы всегда отдаете отчет своим словам? — поинтересовалась я.
— Полагаете, что я не совсем нормальный?
Он просто читает некоторые мои мысли, немного упокоилась я. Не нормальный так бы не мог.
— Нельзя ничего исключить, — уклончиво ответила я.
— Поверьте, Марта Игоревна, я абсолютно нормален.
— Поверю. — В моей чашке закончилось кофе. — Давайте закажем еще, — предложила я. Мне хотелось продолжить наш разговор, хотя я и чувствовала, что не все мне в нем нравится.
— С удовольствием. — Ренат позвал официанта.
— И перейдем, наконец, непосредственно к театру, — предложила я.
— С удовольствием. Тем более, это моя любимая тема.
— И моя. Так что вы мне, Ренат, хотите сказать?
— Я думаю об этом весь наш разговор.
— Пора озвучивать мысли, не то мы будем сидеть здесь до утра. У каждого серьезного режиссера должно быть свое кредо. Я уверенна, что оно у вас есть.
Ренат, соглашаясь, кивнул головой.
— Для меня самое страшное в искусстве — это формализм. Драматурги что-то пишут, режиссеры что-то ставят, артисты что-то играют, а зрители что-то смотрят. Затем все спокойненько расходятся и тут же забывают, что было всего несколько минут назад. При этом абсолютно ничего не меняется, ни с кем ничего не происходит. И невольно возникает вопрос: а зачем все это надо?
— И как вы на него отвечаете?
— Я отвечаю, что такой театр никому не нужен.
— А вам не кажется, что вы уж чересчур радикальны?
— Кажется. Но только так можно творить искусство. Все великие мастера в своих жанрах, как творцы, были радикалами. Но не это главное.
— Не это? — удивилась я. — Что же тогда?
— Марта Игоревна, мы же с вами оба ученики Якова Мироновича.
— Не знаю, как вы, я — нет. Я с ним познакомилась совсем недавно, до сих пор не прочитала ни одного его произведения. Хотя сегодня соврала ему, что одно начала читать.
Ренат на мгновение задумался.
— Это не важно?
— Не важно? — в очередной раз удивилась я. — А что же важно? Знаете, Ренат, вы меня все время удивляете.
Неожиданно на его лице расплылась довольная улыбка.
— Значит, наш спектакль удался.
— Это вы о чем? Мы разве на сцене?
— Наш с вами разговор, то, что мы тут сидим — это разве не замечательная мизансцена, А посмотрите здешние интерьеры — это же прекрасные декорации?
Я посмотрела, кафе, как кафе, довольно унылое и безликое. Здесь уже через полчаса становится скучновато. И уж точно ничего замечательного я вокруг не обнаружила.
— Не вижу ничего замечательного, — так и сказала честно я.
— Значит, увидите потом.
— Потом — это когда?
— Когда станете вспоминать наш разговор.
— Вы уверены, что я его буду вспоминать.
— Нисколько не сомневаюсь.
— Вы чересчур самоуверенны, Ренат, — констатировала я.
— Вовсе нет, это совсем другое.
— Что же?
— Потом поймете.
Кофе в чашке снова кончилось, и я мучительно размышляла — заказать ли новую порцию или встать и уйти? Дилемма, возможно, не менее тяжелая, чем у принца Гамлета. Но то, как он решил ее, в конце концов, мне бы не хотелось повторять его опыт.
— Вы не находите, что как-то не вежливо так отвечать даме, которая к тому же старше вас, — проговорила я с единственной целью, чтобы что-то сказать. Я ощущала, что теряю нить разговора.
— Понимаете, Марта Игоревна, — проговорил Ренат, — я хочу, чтобы в мой театр люди ходили бы за обретением смысла, чтобы размышляя, что им делать, как поступать в разных жизненных ситуациях, в поисках ответов, шли бы за ними на наши спектакли.
— Ренат! — воскликнула я. — Это полнейшая утопия. Так никогда не будет.
— Возможно, особенно, если к этой цели не двигаться. А если двигаться, то, кто знает, насколько удастся ее добиться. Кстати, это мысль не моя, а Якова Мироновича. Я вычитал ее в одной его давней статье. И сделал ее для себя путеводной. Если цель нельзя достичь, это не означает, что не надо к ней идти.