Мне снова стало обидно, только теперь не за Эрика, а за театр. Хотя и за Эрика — тоже, ведь же он в нем главный режиссер.
— А что такое, по-вашему, живой театр? — спросила я.
— Вы сразу поймете, когда его увидите.
— А увижу?
Миркин пожал плечами.
— Я бы очень этого хотел, — после короткой паузы произнес он. — Могу лишь посоветовать — держитесь Рената.
— Яков Миронович, вы мне навязываете Рената, как сваха жениха засидевшей невесте, — не без возмущения ответила я.
— Я лишь высказал свое мнение, — непривычно сухо произнес Миркин.
Я вдруг почувствовала, что между нами произошла, ну, конечно, не ссора, но какая-то незримая размолвка. Мы дошли до такого уровня в наших отношениях, когда возникло взаимное не понимание. Или, скорее, это я перестала его по-настоящему понимать. Я же говорю, что глупая, а он мне не верит.
— Послушайте, дорогая Марта, — вдруг снова раздался голос Миркина, — я давно осознал, что жизнь устроена совсем не так, как кажется подавляющему большинству людей. Поймите, искусство — это высшая концентрация развития цивилизации. Если оно развивается, то и цивилизация движется вперед и вверх, если — деградирует, то же самое происходит и с обществом. Большинство деятелей искусства совершенно этого не осознают, для них искусство — это способ как можно громче прокричать о собственном я. Их не смущает, что они играют в пьесах или фильмах, которые тянут нас всех вниз. Ваша жизнь связана с театром, но в какой-то момент вы почувствовали, что не можете оставить в нем все так, как есть. Вы хотели, но у вас не получилось. И не получится. А знаете, почему? Потому что вас уже вытолкнули на свободу.
— Даже не знаю, радоваться этому или огорчаться?
— Сначала отнеситесь к этому с пониманием. А потом все случится само собой, вы поймете, какого ужаса избежали.
— А если не случится? Ведь так тоже бывает?
— Бывает, — подтвердил Миркин. — Будем надеяться, дорогая Марта, что у вас все будет хорошо.
38
Разговор с Миркиным вопреки моим надеждам не только не внес ясность в мой растревоженный, чем-то похожий на улей ум, скорее, наоборот, увеличил в нем сумятицу — уж больно грандиозную картину раскрыл Яков Миронович передо мной. К такому я была явно не готова.
Давайте разберемся, кто я такая? Обычная девчонка из среднего провинциального города. Еще в школе меня безудержно потянуло к театру, посещать его стало надолго самым любимым моим занятием. Иногда мне даже казалось, что ничего другого мне и не надо.
Никому я так не завидовала, как артисткам. В нашем театре я всех их знала поименно. Больше всего нравилось, когда после спектакля они выходили из-за кулис под аплодисменты на поклоны. Как же хотелось оказаться вместе с ними; за одно такое мгновение на сцене я готова была отдать все, что угодно. Если не жизнь, то десять ее лет берут, если пожелают.
Разумеется, в городском дворце молодежи я отыскала театральный кружок. Но попасть в него оказалось не просто, желающих было больше, чем вакантных мест. Нужно было пройти творческий конкурс. И о чудо, я его прошла! Моему счастью не было предела.
Надо сказать, что мне повезло в том, что в театральной студии «Романтика», как она называлась, были хорошие учителя. Они сразу стали отмечать меня, учить азам профессии, давать хорошие роли. Я стала чем-то вроде примой коллектива. Не всем это нравилось; именно тогда я познала первые проявления к себе зависти. Это было и неожиданно и неприятно; ведь ни о чем таком до сих пор я по детской наивности не предполагала. Но это не сильно на меня повлияло, я окончательно решила, что буду только либо актрисой, либо никем. Другой профессии мне не нужно.
Родители мой выбор восприняли не слишком благожелательно. Отец и мать были далеки от искусства, и считали профессию актрисы какой-то ненадежной и сомнительной. Они всячески отговаривали меня от нее, но я была непоколебима, как скала. В конце концов, оба смирились.
В театральный институт я поступила с первого раза, что было почти сродни чуду. Училась хорошо, меня считали не блестящей, но вполне способной ученицей; априори считалось, что на курсе были более талантливые. Но я была настолько счастливой от того, что обучаюсь здесь, что меня это почти не задевало.
Сделаю небольшое отступление, а затем продолжу. Вообще, по натуре я совсем не тщеславна и завистлива, что для людей моей профессии не слишком характерно. Не то, что я не стремлюсь к успеху, к тому, чтобы занять первые места на Олимпе. Еще как стремлюсь, но при этом делаю это немного странно. Я чувствую, что это не заполняет по-настоящему меня, это что-то важное, но не главное. У меня рано возникло ощущение, что есть более принципиальные вещи. Если бы меня попросили объяснить, что я имею в виду, то, скорее всего, я бы не сумела вразумительно это сделать.