Но больше меня злило то, что Эрик даже нашел мне новое место работы. Я кое-что слышала и об этом театре, и об его главном режиссере; отзывы были сугубо отрицательные. Если у нас дела обстоят неважно, то там — еще хуже. Отправляться за тридевять земель ради того, чтобы получить все то, что я имею здесь, только в еще более плохом варианте, с моей точки зрения было невероятной глупостью. На это способна только последняя идиотка. Но если Эрик предлагает мне это, то получается, что за такую он меня и принимает. И может, не сильно ошибается; если вспомнить, что я вытворяла в последнее время, его мнение может быть, недалеко от истины.
Мною овладела полная растерянность. Что делать, я не представляла. Я понимала, что работать в нашем театре мне больше не дадут, но отправляться в тот театр, не было ни малейшего желания. В таком тупике я еще никогда не пребывала.
Утром мне некуда было идти, но и оставаться в квартире не могла. У меня внезапно пропало ощущение, что она — мой дом. Помимо того, что я скоро буду безработной, так еще — и бездомной. Что же мне делать, осваивать амплуа бомжа, точнее бомжихи? А ведь еще совсем недавно я была благополучной женщиной, уважаемым членом общества.
Я шла по улице, даже не представляя куда. Проходя мимо церкви, внезапно решила зайти. Следует сказать, что я отнюдь не религиозна, я даже точно не знаю, являюсь ли я верующей. За годы своей жизни я так и не выяснила этот вопрос, хотя бы потому, что никогда особенно не задавалась им. В храм ходила крайне редко, а молилась в нем всего дважды. И оба раза это было связано с дочерью.
Впервые я это делала, когда в пять лет Анжела серьезно заболела; речь шла об ее жизни и смерти. От отчаяния я не знала, что делать, и ноги сами привели меня в храм. Я поставила свечку и затем встала напротив иконы какого-то святого. Кажется, это был Николай Угодник. Никаких молитв я не знала тогда, как, впрочем, не знаю их и теперь. И считаю, что знать их вовсе не обязательно. Обращение к Богу должны идти из самых глубин души, а уж, какие при этом приходят слова, не столь важно. Возможно, я ошибаюсь, но почему-то мне кажется, что Всевышний в этом вопросе со мной согласен.
В течение, наверное, часа я повторяла примерно один и тот же текст: «Господи, умоляю, помоги мне. Если надо возьми мою жизнь, мою душу, только не дай умереть моей маленькой дочурке». Не знаю, помогла ли та молитва, но Анжела не только выздоровела, но и никаких последствий болезнь не оставила.
Второй раз это было, когда Анжела в восьмом классе совершенно неожиданно отбилась от рук. Чтобы еще больше не портить себе настроение, не стану рассказывать, что она вытворяла. Я пришла в ту же церковь, подошла к той же иконе. Долго смотрела на лик Николая Угодника. В какой-то миг мне даже показалось, что и он узнал меня.
Понимаю, что несу полную чушь, но от всех моих бед у меня перекосились мозги. Но факт остается фактом, что и новая молитва тоже подействовала; постепенно дочь снова стала превращаться в нормального ребенка. А помог ли мне святой, вряд ли когда-нибудь узнаю.
И вот я опять оказалась рядом с ним. С момента нашей первой встречи он нисколько не изменился, хотя прошло немало лет. На лице ни одной новой морщины, взгляд такой же внимательный, а золотой нимб вокруг головы ничуть не потускнел. Но сколько бы я не пыталась произнести импровизированную молитву, ничего не получалось. Если в первые два раза слова сами приходили ко мне, то сейчас они отказывались это делать. Я поняла, что это знак того, что Бог не желает мне помогать и надо искать какое-то другое решение.
Да, именно за ним я и направилась. Зашла в магазин, купила обычный продуктовый набор — и уже прямой дорогой двинулась к Миркину.
Там-то меня и прорвало. Едва я его увидела, как тут же бросилась ему на грудь и стала орошать ее своими горючими слезами. Понятно, что в первые мгновения он был огорошен моим поведением, затем стал медленно и нежно гладить меня по голове. При этом не делал попыток оторвать меня от своего домашнего халата.
Выдав на гора солидную порцию слез, я сама отодвинулась от Миркина.
— Дорогая, Марта, что случилось? — задал он логически вытекающий из ситуации вопрос.
Я стала рассказывать, что произошло. Периодически мое повествование прерывалось всхлипами.