Он пришел домой и записал в чистую тетрадь то, что говорило сердце. Это была клятва, это был вопль души. Записал и берег эту запись годами. Вот строки из неотправленного письма, из письма, которое никогда не дойдет до своего адресата:
«…Пламя любви в моем сердце никогда не погаснет. Может, когда-нибудь превратится в пылающие угли, но не погаснет! Обещаю любить тебя всю жизнь, жить только твоей любовью, не забывать никогда твои глаза, быть самым близким твоим другом, твоим возлюбленным, не уступать перед одиночеством, быть безумным ветром и окутывать тебя, каждое утро просыпаться заново влюбленным в тебя, вечно испытывать дрожь, что охватила меня в тот день, когда я впервые робко взял тебя за руку, впервые поцеловал тебя с колотящимся сердцем, обещаю видеть тебя во всех морях, во всех цветах небесной радуги, выводить твое имя в каждой строке, любить тебя за то, что ты — это „ТЫ“, мой милый, единственный Артуш!».
В ночь 20 января 1990 года воздух пропах кровью. Не шевелились листья на деревьях, куда-то подевались все кошки и собаки с городских улиц, даже луна покрылась странным красноватым оттенком. Площадь Ленина и 11-ой Красной Армии были охвачены людским потоком. К 22.00 на загражденных автобусами и троллейбусами дорогах, ведущих от микрорайонов в центр, разожгли костры, построили баррикады.
После того, как вернулся из школы, Заур уже пятый час не выходил из своей комнаты. Мать вытерла глаза кончиком цветастого платка и обратилась к мужу:
— Он что-то совсем мне не нравится. Что делать, Гейбат?
— Я же сказал, не беспокойся, все образуется, — ответил он жене с упреком во взгляде. — Друга потерял, вот и горюет. Когда еще они увидятся?
— А что будет со всеми этими делами, Гейбат? — прослезилась жена и сокрушенно опустилась на край кресла.
Гейбат, нетерпеливо ждущий начала выпуска новостей, раздраженно выпалил:
— Ничего уже не будет, Гендаб! Это и есть конец. Я говорил с Сарханом. Он сказал, что все дороги загородили баррикадами, чтобы не пускать русских. Это же чушь! Как можно преградить дорогу танкам обычными легковушками? Если танки действительно захотят ворваться в город, им хватит двух секунд, чтобы смести все заграждения.
— Ребенок ничего не ест…
— Никто еще не умирал от голода, — перебил ее муж. — Придет, когда проголодается.
— Заболеет ведь…
— Не заболеет… Мерзавцы, все переполошили. Нормально ведь жили. Во что превратили страну!
Не уточняя, кого ругает и обвиняет ее муж, Гендаб встала и прошла на кухню. Поставила казан с долмой на плиту, постучалась Зауру в дверь:
— Сынок, ты же умрешь от голода! Хватит мучить и себя, и нас. Иди, поешь.
Дверь внезапно открылась. Показалось бледное, осунувшееся лицо подростка. Только сейчас Гендаб по-настоящему заметила, как ослаб ее сын.
— Заур, ты в могилу меня свести хочешь? — ухватилась она за голову.
Он вдруг крепко обнял мать, прижался к ней лицом и засопел:
— Мне страшно, очень страшно.
Мать растерялась. Наклонилась и поцеловала сына в голову. В последний раз он прижимался к матери совсем ребенком, когда ему приснился кошмар.
— Чего ты боишься, сынок? Расскажи-ка мне.
— Не знаю… Все уходят… Уходят… Вместо них приходят другие. Странные люди. Никого не узнать. Все очень изменилось, мама.
Гендаб не понимала сына, не понимала его слова. Женщина совсем опешила.
— Не волнуйся, родной. Все будет хорошо.
Заур отпустил мать и отошел на шаг. В его глазах не было никакого выражения.
— Не будет, мама… Не будет… — Он задумался и неожиданно сказал: — Ладно… Приготовь поесть.
Гендаб обрадовалась. Побежала на кухню, достала из холодильника зелень и мацони. Разрезала хлеб. Открыла трехлитровую банку с земляничным компотом.
— Как в школе? — спросил у сына Гейбат, не отрываясь от экрана.
— Да так. Полкласса не приходит на уроки.
— Почему? — взглянул на Заура Гейбат.
— Не знаю, — пожал плечами Заур. Не приходят, и всё. Говорят, будет резня… Русские ворвутся в город и всех перебьют.
По лицу Гейбата было видно, что он испугался, но пытается не выдать свой страх.
— Болтают всякое, а ты веришь, — сказал он неуверенно. — Не может такого быть. Самое большее, что они сделают, — загонят с улиц людей по домам.