А Ланс вышел из прохладной залы, чуть прищурившись на вечернее солнышко, будто специально для будущего короля залившее дворцовую террасу червонным золотом, выпрямился — и улыбнулся, как умел только он. Светло и искренне.
Крики в толпе приобрели знакомый оттенок истерического восторга. Никто не представлял, какой из Ланса выйдет правитель, он еще не произнес ни слова, не принес ни одной клятвы, — шелликот нам ним пошути, он и корону-то принять не успел! — но им уже восхищались. Просто за то, как высокая фигура в традиционном черном камзоле смотрелась на залитой закатным солнцем беломраморной террасе.
На мгновение я остро пожалела, что так и не решилась попросить его попозировать для портрета. Теперь-то у него вряд ли будет на это время… как и у меня самой.
Я сделала знак оркестру, и над парком повисла тишина. На площади это заметили не сразу, но не прошло и пары минут, как Арвиаль застыла в тишине благоговейного ожидания.
Корона Далеон-Тара больше всего напоминала круг спутанных водорослей, отлитых из золота, и выглядела весьма специфично что на церемониальной пурпурной подушке с кистями, что в руках у чуть бледноватого от осознания торжественности момента герцога Остальда Талион-Тар.
Зато на Лансе — смотрелась так, словно всегда там была. Даже оттенок золота оказался похож на цвет его волос, отчего в лучах заходящего солнца казалось, будто корона приросла к голове.
Тем не менее, с колен Его Величество поднялся с неестественно прямой спиной и напряженной шеей. Застыл на мгновение, привыкая к ощущениям, перебросился парой слов с Остальдом, заставив его поперхнуться неуместным смешком, — и обернулся к толпе.
— Волей древней крови и силы, Его Величество Ланс Первый! — зычно провозгласил герольд.
Наверно, только я заметила, как благожелательная улыбка Ланса едва не переплавилась в кривую усмешку. Да, его мать, выбирая имя, явно не рассчитывала, что однажды его будут кричать на всю страну — иначе выбрала бы что-нибудь с большим количеством гласных…
Но народ это предсказуемо не волновало. Гул нарастал, как шум морских волн перед штормом, — пока не обратился в непрекращающийся рокот, громовыми раскатами охвативший город. Люди кричали вразнобой: имена, пожелания и требования; кто-то орал и просто так, от избытка чувств и вина. На лицах придворных значился тот же беспричинно-благоговейный восторг, что царил над площадью.
Ланс стоял на террасе, в червонно-золотом пятне закатного света, и улыбался своей невозможной улыбкой волшебного фейри, незаметно натягивая рукава камзола на выглянувшую черноту подкожных узоров, — пока вопли не стали стихать сами собой. Ему не пришлось останавливать собравшихся ни жестом, ни криком, — тишина воцарилась над площадью сама собой, будто весь город затаил дыхание. Ланс выдержал паузу и заговорил. По обыкновению, негромко и проникновенно, словно хотел бы обнять за плечи каждого человека на площади и сказать только ему одному, лично:
— Я понимаю, что я — вовсе не тот, кого вы ждали и на кого надеялись. К этой короне готовили моего брата, не меня.
Дворяне, выстроившиеся вдоль балюстрад, опускали глаза, глотая протесты, согласие и порушенные надежды. Ланс милостиво смотрел куда-то вдаль, позволяя им сохранить лицо. Он уже не улыбался.
— Мой брат должен был стоять здесь перед вами, — продолжал он, — благословленный древней кровью отца и любовью королевы-матери. Но теперь я — последний из рода, и некому даровать мне родительское благословение. Я коронуюсь здесь, в Арвиали, где стоял дом моей матери и где погиб мой отец, и обещаю вам: те, кто повинен в смерти королевской семьи, отправятся на морское дно вслед за телами ушедших, как завещает древний закон.
Тишина стала оглушительной. Я поняла, что слышу собственное дыхание — отчего-то неровное и прерывистое, словно я уже захлебывалась безжалостной соленой водой.
— Я не могу назвать этот день праздничным, — все так же негромко сказал Ланс. — Думаю, вы понимаете, почему. Но я хочу, чтобы вы знали, как я признателен за признание и поддержку. Пусть сегодня будет праздник хотя бы для вас.
На этот раз тишина продлилась недолго: по знаку короля из дворцового погреба выкатили еще несколько бочек, и над площадью снова взвились ликующие голоса. Ланс широко улыбнулся в чью-то камеру, развернулся и неспешно пошел обратно во дворец. Придворные последовали за ним.