… Чисто одетые горожане, медленно поспешая, идут в свои приходские храмы.
В конце обедни, когда поется «Тебе поем» или в просторечьи «Достойно есть» — звонят в колокол. Услышит звон та из женщин, что оставалась дома исполнять кухонный черед, поспешно поднимала себя с лавки, заботилась: «Отслужили обедню, пора вынимать пироги из печи, сейчас придут наши». Тихо посмеивалась: «Теперь, поди-ка, всяк догадался, что проголодался».
Хозяйка отнимает заслонку в печи и лицо ее опахнул дразнящий запах разварных щей, жирный дух подрумяненных пирогов и упревшей каши…
И на целый день воскресный семья в добром сытом настрое. Готова и гостей принять, и самим дойти до родни или соседей.
Воскресенье — душе возвышенье!
А вот день канцелярского служилого.
Распорядок дня чиновного рано не беспокоил. Все начиналось с утреннего чая в 8 часов, его подавала чаще кухарка. Разумеется, к чаю полагалась холодная закуска.
Занятия в учреждениях начинались с 9 часов и продолжались до 13 часов. После обильного обеда обычно час-другой отводился для отдыха или сна. Затем следовал чай, и канцелярский чин с 6 до 8 вечера сидел в присутствии.
… Ценились чиновники с красивым почерком. Во второй половине прошлого века появились пишущие машинки, но их было еще мало.
Чиновный всегда в народе виновный…
Солнышко на обед пошло… Отложены топоры и пилы — натянула работа рученьки, погнула спинушки. Плотники медленно, победно идут умываться. Весело гремит пробой рукомойника…
Поставила на стол расторопная стряпуха огромную деревянную чашку дымящихся щей, а в ней густо и капусты, и мяса.
Оправили усы и бороды мужики, перекрестились, и хорошо засветились над столом их загорелые лица.
Вначале похлебали щи без мяса яркими деревянными ложками. Старший артельщик, наконец-то, отделил мясо от костей, возвратил разварную говядину в чашу и постучал о ее боковину своей здоровенной ложкой. Стали мужики вылавливать и мясо…
На второе стряпуха выставила лапшу с мясом. Тесто натирала для лапши она сама. Управились работнички с лапшой, подана на стол гречневая каша, густо политая растительным маслом. Назавтра такую кашу стряпуха польет растопленным свиным салом.
Говорливая, улыбчивая стряпуха подает еще «перемену» — молоко с крошеным белым хлебом, опять же в большой хлебальной чашке.
Расписные ложки плотников плавают над деревянной столешницей все реже, ленивей…
Во время работы артельщиков всегда под рукой жбан с пенным ядреным квасом…
… До обеда тощо, а после обеда тяжелей еще.
На Куринке, что в Ильинском приходе…
Идешь ранним летним вечером по улице — вся она заросла травой… И почти перед каждым домом на той траве-мураве видишь вольно сидящих женщин в ярких ситцевых платьях. Скатерть раскинута, рядом самовар весело посапывает, тут же пучок сухоньких лучин, чтобы по мере надобности взбодрить остывшего дружечку. На скатерти — вобла «для разгону аппетита», калачи рогатые, стряпание пироги, сахар, варенье… Мужики еще работают с мехами, а ихние женушки ублажают себя на здоровье…
Так много густого предвечернего света на загорелых срубах домов, на лицах женщин, на медных боках самоваров…
Затих плавающий вечерний звон колоколов в густых садах. Поужинали. На город опускаются прохладные вечерние сумерки — день прошел, людские заботы увел… Скрипят калитки и глядишь — через дом-два сидят на лавочке те же женщины, девицы и так задушевно поют. У нас, на Куринке, были свои любимые песни:«Уцеркви стояла карета», «Зачем же, безумная, губишь», «Погасло солнце за горою», «Голова ты моя удалая». А еще пели и вот эту: