Скоблин в луже, вода едва в сапоги не заливается, а после, как ни сторожился, и проникла…
— Любезнейший, Петр Иванович… Мы же с вами полюбовно договорились о безотлагательной ликвидации сей лывочки в прошлое воскресенье, не дале…
Красноречив был городничий, недаром же имел чин надворного советника, любил не то, чтобы там распекать, а назидать… Городской голова жмется, с ноги на ногу переминается — ноги в холодной воде стынут, а Данила Афанасьевич без умолку о всяких служебных обязанностях, о надлежащем рачении.
Народ собрался, хиханьки да хаханьки послышались. Наконец Юрлов церемонно, нарочито уничижительно, извинившись за задержку, отпустил Скоблина — тот едва сапоги из грязи выдрал.
На другой день раным-рано свезли куда-то остатки дров с площади, лужу плотно завалили известковым камнем, засыпали песком и даже покрыли дерном. Травку водицей чистенькой окропили, и она с полдня так задорно зеленела на теплом летнем солнышке…
Купец первой гильдии и потомственный почетный гражданин Арзамаса Петр Иванович Подсосов составил состояние торговлей русской и калмыцкой овчиной.
Везли овчину на купецкий двор со всех сторон. Русскую овчину он сбывал арзамасским овчинникам, а калмыцкую — в контору графа Шереметьева в Богородске.
В иные годы на складах удачливого купца скапливалось до трехсот тысяч овчин. Потому в шутку, конечно, и называли в деловом мире России Подсосова «овчинным богом».
Разверзлись в середине июня 1830 года хляби небесные, да так, что 19 июня дожди переполнили пруды в прежнем русле овражной речки Сороки. Того же дня, неожиданно, плотину Большого пруда прорвало, и вода с диким ревом ринулась вниз…
А в то время по береговым склонам оврага, в нижней его части, еще стояло несколько домишек бедняков. В одном из них обитал бесфамильный Фока. Деревянное его строение вместе с сенями сорвало лавиной воды с опор и понесло, закружило в крутом водовороте. Испуганный Фока, перепуганная жена его лихоматом взывали к людям о помощи, вторила своим хозяевам коза-лапушка.
На первых порах спасти терпящих небывалое доселе бедствие оказалось невозможно, да было и некому. Избенку стремительно пронесло Мучным рядом, сильно ударило в чьи-то ворота, вышибло их, пронесло двором и остановило ажно на Ново-Московской улице. И тут, у дома Ярышевых, где стихия теряла силу, пожарными баграми наконец-то перехватили домишко, спасли бедного Фоку, его совместницу и любимую козу-лапушку…
С тех пор необычные путешественники и вошли в летописные анналы города. Кто-то из учеников уездного училища, как сказывали, сочинил:
Кой-кому запал в голову, в память стишок и вот дошел до наших дней.
В 1830 году Россию впервые посетила страшная азиатская гостья — холера. Обычно все моровые поветрия: язва, чума — воровски пробирались в отечество наше по Волге через Астрахань и Оренбург, их заносили восточные купцы.
Начально в июле-августе холера объявилась на нижегородской ярмарке, где и унесла несколько жизней. Власти учредили карантины: запрет въездов и выездов из городов и сел — никаких иных средств борьбы с бедствием еще не знали.
Арзамасское начальство повелело обрыть город канавой, проезд через нее строго-настрого запретили. Холеру же отгоняли от города едким дымом горящего сухого навоза.
Настала осень — жданная капустная пора, и арзамасцы рассудили мудро: оно, конешно…, зараза есть зараза, но кто жив-то останется, как же им без капусты, без желанных щей! Чуть ли не бунт подняли голосистые горожанки. Городничий думал-думал, махнул рукой и дал миру послабление.
И — началось. Сельские огородники подъезжали с зеленым продуктом, показывали каждый кочан, горожане придирчиво оценивали, шла недолгая торговля и, прервав сизую дымовую завесу, зеленый дар осени весело летел через канаву к покупателям, а от них бросали завернутые в тряпицу деньги.