— Нет ли у господина Ступина каких пособиев для рисования и строительного дела?
Александр Васильевич порадовался и приходу молодого человека, и его прямому вопросу. Художник был еще полон всем тем, что дала ему академия, и сейчас мог и хотел поделиться обретенным.
— Как нет пособий — пособий теперь довольно. Привез картины, бюсты, статуи… Есть эстампы с городскими ландшафтами, даже листы с живописными руинами. — Ступин принял большую папку, неспешно открыл ее. — Ну-с, поглядим твои рисунки, землячок. Что мы тут усматриваем. И начал внимательно перебирать плотные листы. Все еще робко и до приятностей совершенства далеко. Ба-ба-ба! Да ты, друже, явно архитектурными ордерами заболел… Садись-ка ты, Михаил, с моими учениками и упражняйся, достигай. Сейчас у меня в школе Лебедев и Горбунов отличаются — присматривайся к их работе. Ага, остри глаз, набивай руку. Протянуть красивую линию — это не так просто, как кажется!
В стенах школы Ступина арзамасский строитель получил многое. Потому-то позже и отличали исследователи его творчества:
«Коринфский обладал несомненными графическими способностями и среди казанских зодчих считался искусным рисовальщиком. Его проекты выделяются тщательной отделкой, тонкостью чертежа и особой изысканностью рисунка».
Как-то, уж таял снег и на дворе радостно звенела капель, Ступин приступил к Михаилу с давно обдуманным разговором. Сидели в столовой дома художника за вечерним чаем.
— Ну, собинный друг, ставишь ты с отцом частные и казенные строения — хорошо, это ладно. Отчего бы не взмахнуть крылами да не взлететь повыше к настоящему познанию архитектуры, а? Михайла… Пороками ты не мятый, семьей не обременен. Смотри, кабы погасать не начал в этой своей повседневности. — И Ступин четко, нажимисто произнес любимые слова: — Помни: воля — к свету знаний первая ступень!
Больное место задел художник в Коринском. Втуне Михаил и сам давно мечтал о чем-то большем, чем обыкновенное строительство. Ладно, пусть нет у него настоящей грамоты, да он, как и Александр Васильевич прежде, станет «приходящим» учеником академии. Хорошо бы попасть к какому-то известному архитектору, чтобы тот сразу и повел…
Ступин пытливо заглядывал в глаза, почти просил:
— Едем! И никакой попятной, никакой увертки. Я ректору архитектуры Михайлову за тебя поклонюсь, надейся!
Все, все направляло художника к своим прежним учителям. Надобно показать свои личные работы маслом, а главное — рисунки учеников. Короче, настало времечко отчитаться перед профессорами за дела своей школы, они так радели за нее, так щедро одарили художественными принадлежностями. Пора держать экзамен в столице!
Из Арзамаса выехали вчетвером. Ступин вез в академию своего одиннадцатилетнего сына Рафаила и лучшего ученика Ивана Горбунова. Четвертым сел в дорожный экипаж Михаил Коринский. Было начало июня 1809 года.
Много позже, вспоминая весну этого достопамятного года, архитектор напишет:
«Чувствуя в себе врожденную склонность к архитектуре, я первоначально занимался в правилах оной сам собою и, бывая случайно в первопрестольной столице, не упускал без внимания изящных произведений оной… Мало-помалу усовершенствуясь по сей части, я производил уже практические строения по месту рождения моего в городе Арзамасе и уезде оного. Но чувствуя в полной мере, что принятым мною способом нельзя надлежащим образом достигнуть совершенства во всех частях любимой мной науки, я отправился в С.-Петербург».
Вот и Петербург, Васильевский остров, а вот над Невой и огромное строго-торжественное здание на высоком рустованном цоколе.
Работы арзамасцев высоко оценил профессор академии Иван Акимович Акимов. Это у него в доме прожил два года Александр Васильевич, совершенствуясь в рисунке и живописи. Полный лысоватый Акимов медленно обошел выставленные на мольбертах листы, а потом, резко повернувшись, порадовал громким восхищением:
— Очень хорошо. Дай Бог, хоть бы и у нас в академии так рисовали!
Члены Совета академии, всегда болевшие душой о русском искусстве, решили принять школу Ступина под свое высокое покровительство, сделать ее как бы филиалом академии… Трех воспитанников арзамасского художника наградили серебряными медалями второго достоинства, а Александру Васильевичу, «яко заводителю дела необыкновенного», но также и как искусному педагогу, присвоили звание академика. Хорошо устроилось для арзамасцев и все остальное. Сына художника, Рафаила, приняли в казеннокоштные воспитанники академии. Иван Горбунов стал ее «приходящим» учеником и, как впоследствии вспоминал Ступин, «в скором времени в рисовании и живописи портретной показал неимоверные успехи».