Прежде в семье графа Строганова мисс Лонд — гувернантку, звали по-свойски Марией Федоровной. Обычно англичанка редко на людях объявляла о своих чувствах, но тут приподняла тонкие брови. И голос ее, кажется, дрогнул.
— Господин Коринфский, я буду очень сожалеть… Вас так любят наши мальчики…
Ну еще бы! Случалось, не раз вырезал игрушки сыновьям учителя недавний резчик из Арзамаса.
Глаза Воронихина подернулись дымкой открытой грусти.
— Только мы свыклись, приязни свои высказали друг другу, работой срослись. Какая будущность ожидает тебя там, в провинции — вот чем терзаюсь!
Как и всегда в присутствии миссис Михаил Петрович не знал куда девать свои большие руки.
— Буду просить Совет академии об экзамене…
Воронихин встал, о чем-то думая, походил по гостиной. Подошел и дружески дотронулся до плеча.
— Ну, что же… Я тебя принимал под свое крыло, самоочевидно, что мне и выпускать тебя в большой мир. Я подготовлю аттестацию. Завтра же!
Отзыв Андрея Никифоровича гласил:
«Обучаясь доселе архитектурному художеству с весьма хорошим успехом и прилежанием, за что и награжден был по Академии 1 и 2 достоинства серебряными медалями, и находясь здесь в удалении от семейства своего единственно по страстной охоте к художеству, уже третий год на собственном иждивении, Коринфский, ныне не в состоянии будучи держать себя долее, желает возвратиться в дом свой в г. Арзамас. Я свидетельствую о нем, что он во все время пребывания своего в Петербурге оказал себя отличным примером по упражнению своему в архитектурном художестве».
Михаил Петрович уверенно сдал положенные экзамены и получил желанный аттестат первой степени со шпагой и чин 14 класса. Ранее он был исключен из податного мещанского сословия. Позже архитектор с законной гордостью вспомнит о своей учебе:
«…После годичных занятий моих под руководством его (Воронихина) по заданной от него и мною сделанной программе, я был Академией художеств экзаменован и признан оною в познаниях близким с воспитанниками Академии, девять лет уже в оной образовавшимися».
…Аттестат на руках, вещи сданы в багажную контору — пора было прощаться с друзьями, академией, Петербургом.
В конце сентября 1812 года «художник 14 класса» Михаил Петрович Коринфский вернулся в свой родной Арзамас.
Прошел грозный 1812 год, русские войска победоносным маршем шли к Парижу… Последние месяцы окончательно внесли спокойствие в умонастроения российского общества, арзамасцы теперь работали уже не на нужды армии, а для встающей из пепла Москвы.
Это трудовое рвение земляков захватило и Ступина. Однажды Александр Васильевич решил, что ему надо строиться. Да, дом его, некогда купленный у генеральши Юрловой, еще прочен, но выстроен по старинке, а главное для школы неспособен.
… Увидел Коринфского близ Соборного проезда на углу Прогонной и Попова переулка, где вздымался поместительный дом госпожи Анненковой. Махнул ему рукой: Михаил все такой же, вроде бы и неказистый, да зато крепенький чертушка, легко сбежал с лесов на землю — наверху он как раз с кровельщиками совет держал.
Не заметили, как очутились на Верхней набережной Теши. Медленно пошли бровкой Духовской горы. Михаил Петрович в простой рубахе жмурился на ярком солнце, чуть веснушчатое лицо его поблескивало от пота. Покосился и спросил:
— Это зачем такое уединение?
Александр Васильевич окинул взглядом широкий луговой простор речного понизовья и хитровато улыбнулся.
— Тут высоко… Тут я всегда духу набираюсь, чтобы решиться на новое дело. Михаил, мыслю новую школу выстроить. Здание, чтобы во всем приличествовало прибежищу изящного искусства…
Коринфский будто ждал этих слов.
— Давно хочу поработать для друга. Твою школу академия называет теперь рассадником художеств. Надо, пора расширять оный рассадник!
Сказать правду, Ступин замыслил перестроить школу еще в 1810 году. Тогда он и признался в письме к приятелю о своей мечте. В Петербурге Михаил Петрович сделал первые наброски фасада школы. Теперь архитектор быстро доработал проект, который тут же отослали в столицу. Воронихин отозвался не сразу, но за ожидание наградил радостным: работа одобрена, план экспонировали на годичной выставке академии!
Деревянное здание школы с мезонином и антресолями, в котором насчитывалось шестнадцать комнат, поднялось скоро. Обшитое тесом, стилизованное под руст, оно сразу стало украшением города. По главному фасаду, а он выходил на север, на Троицкую улицу, было девять окон. Этот фасад Коринфский украсил четырехколонным портиком на высоком цоколе, с фронтоном. Три окна в портике имели полуциркульное завершение…