Они вышли на высокую паперть собора — яркое весеннее солнце заливало широкую Соборную площадь, радостные лица знакомых. Надо было принимать поздравления и улыбаться, улыбаться на все четыре стороны. Она выглядела прекрасной, Машенька Жукова, в своем белоснежном платье, густо испятнанном сухими набрызгами золотистого овса. На паперти их осыпал такой густой шумный дождь блестящего золота…
Сели в экипаж. В запотевшем окошке кареты мелькнуло озабоченное лицо отца в зеленом форменном мундире и заплаканное, почти жалкое лицо матери со сбитой на бок прической. Мария, затянутая в шумящую белизну платья, сидела недвижно и улыбалась так отрешенно от всего, что Разумник Васильевич встревожился и мягко спросил:
— Ты не поделишься своим чувством, Мари?
Она очнулась, взглянула на мужа, вспомнила, что он рядом. Легкая улыбка тронула ее накусанные яркие губы.
— Я подумала, что когда-нибудь опишу венчание, свадьбу и все, чем полна невеста… Я о целительности искусства подумала…
— В такой-то час о спасительном мире искусства… — с раздражением подумал про себя Разумник Васильевич. — Какая она далекая от меня в своей юности, далекая и хрупкая, не сломалась бы. Будет так жаль…
Разными слухами полнился уездный Арзамас. Но что там доподлинно произошло в Петербурге 14 декабря этого двадцать пятого года?
Ступин не выдержал и отправился к городничему Бабушкину. Как-то покумились они, и вот теперь к Егору Степановичу можно было зайти в служебный кабинет без особых церемоний.
Городничий еще ничего достоверно не знал, мерил кабинет широкими шагами бывшего военного. Остановился у окна, побарабанил жирным пальцем в раму — заиндевелое, с синим отливом стекло глухо отозвалось. Плотный, в широком мундире обернулся и побагровел широким лицом. Брань начинал он всегда с любимого словечка покойного императора Павла I:
— Ракалии! И кто это зловредные слухи разносит по городу?! Шептуны подколодные… Квартальный Белкин намедни донес, весь базар шепчется — о чем таком? Ну, а тебе, Александр, что я скажу. Время обо всем явном и тайном скажет, да-с…
Александр Васильевич пожалел Бабушкина:
— На нет и суда нет. А я от Рафаила своего наслышан. Сказывал сын, что прибыл в уезд какой-то офицер и в трактире Монахова распинался.
— Вот как! — городничий чуть не рявкнул в закрытую дверь.
— Прошка, опять спишь на часах, ракалия! Доставь сюда Монахова, жи-иво!
От Бабушкина академик пошел к стряпчему. С Зевакиным художник давнего знакомства не порывал — напротив, приязненно виделись часто. Семен Семенович заметно выделялся из среды уездных чиновников — умный, рассудительный, он являлся тем оселком, на котором пробовалась всякая новая мысль в Арзамасе.
Приятная неожиданность: к Зевакиным приехала из деревни дочь. Та самая Машенька, которой Александр Васильевич некогда пообещал явить на бумаге зайчика-попрыгайчика. А сталось, рисовал Ступин девочке и зайцев, и косолапых медведей, позже, как подрастала она, радовал Бовой королевичем, Синей Бородой… Застольные забавы — вот ведь как вышло — не прошли даром, полюбила карандаш и бумагу Машенька, так что уже и в нежные лета свои была часто замечаема среди учеников художественной школы академика.
Не ожидал, однако, в приемной художник увидел Марию Семеновну, она поливала герань в белом глиняном вазоне.
Со времени свадьбы Александр Васильевич редко и случайно встречал дочь стряпчего. У нее рос сын, передавали сторонние, что замужество дочери Зевакина не задалось, однако велика ли вера досужим болтунам!
Наблюдательный глаз художника сразу увидел, что Жукова, несмотря на годы и возможные нелады в семье, похорошела. Лицо ее стало каким-то одухотворенным, открытым, а во влажных больших глазах — в полутемной прихожей они казались черными, виднелся ум насмешливый, острый. По-прежнему хрупкая фигурка женщины делала ее легкой, по-девичьи грациозной.
Мария Семеновна обрадовалась академику, она тотчас заговорила его, пока он снимал шапку и бекешу.
— Да, несколько поживу у папа и вот что: снова стану ходить в вашу школу — рисунок у меня слабоват.