— Отец как-то рассказывал: в академии, бывало, сидят они вот также в классе гипсов — лица, как у трубочистов от этого карандаша, а руки только в бане отпаривались. У вас-то очень выразительно получается, а у меня та-ак…
— Я, кажется, увереннее работаю кистью. Когда-то Александр Васильевич настоятельно советовал не торопиться к краскам, они, дескать, потом желанной наградой. Начально рисунком овладеть должно — все начинается с карандаша… Ну-с, а как ты тут, Клавдинька, в этом отцовском рассаднике талантов. Расцвела, право, расцвела. Женихи не приступают? Слыхала, вокруг тебя такое обожание…
— Какие женихи! Что принесу благородному-то в приданое? Дочь художника, считайте бесприданница! Да и купеческий сын не польстится. А за приказного идти не хочется, сами знаете, какой это народец нестойкий…
— Небось, в тебя все ученики отца влюблены! Да и мудрено ли!
Клавдинька вытирала холстинкой пальцы, в простодушии своем, призналась:
— Ой, мадам Мария… Я уж как на духу. Все, кто постарше, заглядываются. А особливо Николинька Алексеев да Гриша Мясников. Но какая разница! Николинька — этот пять раз на дню дорогу заступит и улыбнется, а Гриша… Я понимаю: крепостной, знает свое положение, но все же очень уж робок.
— Да, ему открыться нелегко. Ну вот, немного еще поработаю строчкой, уберу лишнее и на том кончу.
— Простите за любопытство, мадам. Вы-то как? Хотя о чем я, у благородных людей…
Жукова затенила свое лицо грустью.
— Беды и печали и нас не минуют, Клавдинька. Коротко скажу: не задалось мне замужество.
— Разумник — имя мужа вашего — значительное…
— Не случилось соответствия. Теперь совсем от меня отошел. То ночами сидит в Ардатове за картами, то уедет на Выксу, а там круглый год колесо праздника вертится. Театр, актрисы, бесконечная вереница гостей и очень много вина… Чем занимаюсь — читаю да мараю бумагу. Одним утешением сынок Васенька. Скоро повезу в Петербург, в гимназию готовить.
Мария Семеновна замолчала и пожалела, что наговорила, пожалуй, этой счастливой хорошенькой девушке лишнего.
В тишине опять послышались размеренные шаги Рафаила Александровича на антресолях.
— Видела, как сюда шла, твоего брата, показался он мне взволнованным…
Клавдинька торопилась, тоже заканчивала рисунок. Не задержалась с ответом:
— Это он вам рад, знаю. Он так почтительно говорил о вас однажды, Мария Семеновна…
— Вот как. Братец ваш в возрасте, отчего не обзаводится семейством?
— Да тоже вот… Богатая за бедного художника не пойдет… Впрочем не знаю, не знаю!
В зал вошел Григорий Мясников. Русоволосый, среднего роста, он хорошо держался, ученик старшего возраста. На нем хорошо сидел сюртук темно-зеленого цвета, полосатые нанковые панталоны были заправлены в сапоги со светлыми отворотами. Жукова тотчас увидела на юноше красивый жилет, черный тафтяной платок на шее.
Григорий слегка поклонился.
— Простите, мадам, Клавдия Александровна, что задержался, ребята в классе задержали.
— Давно ждем твоего учительского слова, господин мэтр! — Клавдинька повеселела. — Взгляните…
Мясников постоял между мольбертами, внимательно оглядел рисунки.
— У вас, мадам Жукова, нарисовано весьма изрядно. Вот только не вышел следок статуи, пяточку срезали ей-ей многовато, взгляните-ка. Кабы живая фигура, башмачку не на чем держаться… И еще: сегодня — солнце, световые пятна выступают на фигурах резко, а вы их зачем-то гасите. Свет выделяет объемы…
— А у меня?
Мясников припал глазами к рисунку Клавдиньки.
— Отчего, Клавдия Александровна, такая робость в карандаше? Тут вот совсем слабенько, а здесь — смотрите, рука-то у статуи деревянной вышла, плоской…
— Скажешь мне тоже… — надула свои яркие губки Клавдинька и решительно тряхнула черными висячими локонами — огорчилась.
Тут и сошел, наконец, с антресолей Рафаил Александрович в охотничьем костюме. Мягко ступая в высоких сапогах, подошел, поклонился. Карие отцовские глаза его сияли.
— Мадам! Я счастлив видеть вас снова. Я скажу вам комплимент: вы хорошеете, право. Как жаль, что не часто навещаете нас.
Жукова слабо защищалась:
— Вы преувеличиваете, Рафаил Александрович, сознайтесь же! Я всегда была скорее дурнушкой…
— Я художник, Мария Семеновна. У вас особенная красота! Вы хорошо образовали себя, как довольно наслышан, а ваши душевные качества…
Клавдинька — да простится ей ее простодушие, успела шепнуть гостье: