Пер Август Леонард Галльстрём
Арзарет
На вершине горы еще лежал снег, выделяясь серовато-грязными пятнами; ниже чернел каштановый лес с голыми еще деревьями, а внизу, в долине, раскинулся город.
До берега моря было не более полудня ходьбы, но здесь трудно было себе представить, что весна не за горами, и происходило это оттого, что солнечные лучи заглядывали сюда поздно и лишь ненадолго, и земля была ленивее и скупее, чем в других местах. А потому одни только разорванные, быстро проносящиеся облачка указывали на то, что зима миновала.
Городу было тесно в глубокой котловине, и он мог любоваться только на самого себя. Так это и было, Грязные дома бестолково ютились на неровных холмах и лепились по мокрым скатам гор; они, как будто, подпирали друг другу бока локтями, вытягивались во всю длину узких, мрачных фасадов и с суровой гордостью смотрела на своих соседей, на вытекающую из горного ущелья реку, на противоположный берег, откуда на них вызывающе глядела кучка таких же ломов. Над городом возвышался замок с ржаво-коричневой деревянной кровлей; стены с выбитыми зубцами напоминали беззубый рот старого великана. А в самой глубине котловины, на дне ее, ютился еврейский квартал.
Там, где река делала изгиб под нависшими скалами, там, куда стекала грязь со всех склонов, где стоял смрад, где замирал каждый звук, где полумрак давил и теснил грудь, — там виднелась кучка домов с черными мокрыми крышами, с пестрыми вылинявшими тряпками на окнах, похожими на запущенные раны, там лежал этот город, предмет насмешек и издевательств для каждого, как бы низко он сам ни упал.
Летом вода принимала там нездоровый, гнилой вид, покрывалась желтоватыми пузырями и жирными пятнами; течением прибивало к берегу трупы животных с вздувшимся телом, и они плыли по течению, скаля свои обнаженные десны. Во время разлива река выходила из берегов; с ревом несся поток, звеня цепями якорей; он врывался в подвалы, выгонял из жилищ испуганных людей и животных, лизал пороги и двери. Даже первый ранний снег — и тот казался таким жалким и грязным.
Всюду кишели люди, везде было тесно и душно; вся эта часть города была как бы прикована к позорному столбу и стояла, бессильная, со связанными руками, устремив в пространство истомленный, мрачный взор.
Бледные мужчины в черных одеждах, бледные женщины в черных покрывалах медленно двигались по улицам этого города; у каждого из них на плече была вышита желтая геральдическая лилия, напоминавшая собой клеймо преступников, чтобы даже по одежде можно было узнать их национальность. Мало того: чтобы еще увеличить позор, чтобы дать больше повода к презрению и насмешкам, этому знаку придали форму копыта.
Даже в своих жилищах, и там они всегда носили на себе это напоминание, а на горе, в христианской части города, они должны были обнажать голову перед каждым встречным и низко склоняться под каждым взглядом который с холодным презрением скользил по ним. На Пасху они должны были сидеть у себя дома; в продолжение всей святой недели они не смели выходить за пределы своего квартала и должны были терпеливо слушать беспрерывный колокольный звон. Но один из них должен был по очереди присутствовать ночью в христианской церкви на богослужении; он выставлялся на позор и на всеобщее поругание в то время, как возносились гимны воскресения. За преступление предков его ударяли по лицу, и он шел домой к своим детям и братьям с этим позорным пятном на щеке, которое должно было служить им всем напоминанием и предостережением.
Приближалась Пасха, ранняя Пасха, а воздух был такой тяжелый, мглистый, что в нем даже не чувствовалось приближения весны; река вздулась и с ревом неслась, выступив из берегов, словно она собиралась унести с собой эти жалкие жилища и весь кусочек земли, который был единственным достоянием этих несчастных.
Там они, по крайней мере, могли жить, могли хранить свое добро, копить состояние; там они могли, стоя, вкушать свою пищу, могли спокойно умирать. А на холме, недалеко от города, расстилалось их кладбище с тесно расставленными надгробными камнями, похожими издалека на толпу людей, простирающих к небу свои руки — там они могли мирно покоиться и ждать своего Мессию.
Все верили, что он скоро придет.
Для иудеев настали тяжелые времена: горе и несчастие не покидали их даже во сне, они преследовали их даже во мраке ночи. Всюду их встречала ненависть: ненависть со стороны народа, ненависть и злоба со стороны правительства, которое выжимало из них кровь и деньги и гнало их, как скот, на убой. Из Рима, через море, до них доносились проклятия старого папы; и эти проклятия были для них острым ножом, вонзавшимся в старые, еще незажившие раны; солдаты-христиане убивали их, шутя, ради забавы... Восток, объятый пламенем и ужасом, содрогался от стонов и рыданий.