— Вы собрались сюда не для того, чтобы праздновать Пасху; каждый мог тихо и скромно отпраздновать ее у себя дома и лечь спать. Вы собрались сюда для того, чтобы выбрать из вашей среды человека, который должен будет идти на поругание в их церковь. Вы знаете, Хиския отказался идти. Не хочет ли кто-нибудь из вас заменить его? Ты, Мар-Исаак, ты, Езра, ты, Петахия, ты, Хаанан, не хочет ли кто-нибудь из вас идти вместо него?
Все съежились, словно охваченные стыдом; казалось, будто каждое произнесенное имя раскаленным железом выжгло клеймо на лбу его обладателя. Менахем продолжал медленно и внятно:
— Я, Менахем, согласен идти, если только вы захотите этого. Я снова надену свой черный плащ, опущу глаза и пойду на гору; я подставлю свою щеку, я не возвращу удара, я буду слушать их пение, буду смотреть на их шутовское кривляние, я заглушу свой собственный голос и не подниму глаз на Господа. Их отвратительное дыхание будет жечь меня, как огнем, но я плотно сожму свои губы, подставлю щеку и приму на себя ваш позор.
— Скажите мне, хотите ли вы этого?
Все бросились к нему в каком-то порыве. Этого не должно быть! Этого не может быть! Тогда всему будет конец. Руки их с мольбой протянулись к Менахему.
А он соблазнял... опутывал их своим взором, словно сетями...
— Скажите мне, хотите вы, чтобы я шел туда?
И вдруг раздались крики, долго сдерживаемые крики, которые, наконец-то, вырвались из стесненных грудей.
— Нет! Нет!
Тогда Менахем засмеялся от охватившей его радости. Его губы были красны, как кровь, глаза сверкали огнем, а руками он делал такие движения, словно заклинал, связывал...
— А вы сами, вы не хотите? Никто не хочет взять этот позор на себя?
— Нет! Нет!
— Вы устали пресмыкаться, вы устали склонять головы. Вы хотите ответить вызовом на угрозы, хотите твердо поставить ногу на землю, откинуть волосы со лба... Хотите, чтобы воздух вокруг вас пел и ликовал?
— О, хотим ли мы этого!
Его руки как-то бессильно опустились, выражение лица смягчилось, он улыбнулся и, охваченный любовью к этим несчастным, раскрыл свои объятия... Вся душа его засветилась в его глазах...
— Ну, в таком случае, слушайте! Все вы слышали это, говорили об этом, но никто из вас не чувствовал, не видел. Время настало, час пробил, скоро пышно распустится цветок. Быть может, он уже распустился. Быть может, он стоит во всем своем великолепии, но солнце еще не взошло, и мы не видим его во мраке. Выйдите на простор, чтобы видеть его! Выйдите на простор, чтобы почувствовать его, чтобы встретить солнце! Мы сбросим наши одежды, мы будем попирать их ногами, мы отряхнем с ног прах этой земли и быстрыми шагами выйдем из страны унижения и позора.
Мессия придет не сюда. Он не будет пробираться под тесными сводами, он не будет стучаться в грязные двери. Он зовет нас — мы должны идти к нему!
Он зовет нас в страну наших отцов, и голос его звучит громко, властно... Слушайте... ближе, ближе... Всюду, во всех странах, где царят мрак и отчаяние, люди затаили дыхание и прислушиваются; всюду отпираются двери, вдали раздаются шаги... Все стекаются к Ханаану, с гор и из ущелий несутся людские потоки, они шумят, бурлят, сливаются, текут к Ханаану, к Ханаану!.. Поток несется через равнины и поля, он будит леса, будит землю, несется через реки и моря... поток выходит из берегов, и вот он врывается в Ханаан во все ворота: на севере из Сирии, с юга, с востока... При торжественных трубных звуках херувимов они шествуют, входят...
— Мы поднимаем руки, чтобы защитить свои глаза от ослепительного света, чтобы закрыть уши, — но напрасно. Все залито золотым сиянием, в воздухе звенит золото, оно в нас самих... оно блестит и переливается... поет, ликует...
Мессия там!
Вы дрожите, как птица, которая распускает свои крылья, но которая страшится полететь. Вы думаете, что это далекий, тяжелый путь.
Неужели вы думаете, что Мессия будет ждать один в своей золотой стране? Неужели вы думаете, что на трубные звуки будет откликаться одно лишь эхо?
Вы празднуете Пасху, в ваших руках посохи, но вы забыли значение этого дня.
Чем гуще мрак теперь, тем ярче засияет утренняя заря! Неужели вы не верите, что она даст вам крылья?
Мы двинемся в путь, мы, жалкая горсточка людей от Нерака; мы пойдем по дороге в горы, вдоль реки, а там мы увидим такую же горсточку из Аргонны, мы сольемся с ней, вырастем и пойдем дальше; а вон там — дорога в Иббар... Взойдет солнце, и нас будет много, перед нами будут открыты все пути, преград не будет... Неужели же Мессия останется один и напрасно будет ждать нас?