Но скоро, скоро должен прийти Мессия!
О приходе Мессии молились утром, перед началом работы, и вечером, перед отходом ко сну.
Вознося к небу свои страстные мольбы, эти несчастные не считали себя достойными такого великого счастья. О, нет! Но разве Бог не видит, как они бьются головами о землю в своем безысходном горе и великом отчаянии? Разве Он не слышит, как они обещают Ему нести безропотно все, что выпадет на их долю? О, как тяжело, как невыносимо тяжело! У них нет времени и покоя обдумать весь ужас своего положения, они даже и помолиться не могут спокойно. Они должны зарабатывать свой хлеб, прятать накопленные деньги; они должны уметь склонять голову и пригибаться к. земле, когда в них бросают камнями... Разве возможно найти время для того, чтобы исполнять все Его заповеди? Но, несмотря ни на что, в их измученной памяти сохранились все слова молитвы, все священные обычаи; только в памяти и была заметна жизнь, а во всем остальном оставалось надеяться и ждать.
Мессия должен прийти, потому что никогда еще не нуждались они в нем так сильно, как теперь; он должен подвязать свой виноградник, потому что лозы его лежат в пыли и грязи. Он придет! Мудрый равви Бен-Исса давно уже высчитал его пришествие, которое должно совпасть с двести пятьдесят шестым месячным циклом; а Бен-Исса — очень умный человек, он не мог ошибиться. Этот день приближается, говорили все раввины и качали своими седыми головами. Они не сомневались в том, что предсказание Бен-Иссы сбудется, но в то же время они боялись верить, что их страданиям наступит конец. По всей стране, крадучись, ходили какие-то переодетые, таинственные фигуры; они осторожно проскальзывали в низкие ворота и двери, приносили радостные вести о скором освобождении, чертили на песке какие-то круги и проводили субботние вечера то в одной, то в другой семье, задумчиво глядя на потухший очаг.
Был вечер. Приближалась суббота. На крыльце, выходившем на задний двор и на реку, сидела Рахиль и с нетерпением ждала, когда, наконец, стихнет шум и наступит покой.
Она устала от дневной сутолоки, устала от затворнической жизни; ей надоела и длинная зима, и весна, которая ничего не могла дать ей. Весна была не для нее, не для ее народа, она ничего не приносила им, она лишь брала. Весна наступала и приносила с собой разноцветные, переливающиеся, как алмазы, росинки, звенящий, благоухающий воздух, радостные песни, блеск, свет и какое-то безотчетное томление... Нет, весна не для них!
Разве они могут давать, раз у них связаны руки? Разве они могут радоваться, раз сердца их объяты ужасом? Они не могут наслаждаться светом и солнцем, ибо погружены во мрак! Они не могут жаловаться, ибо они онемели от побоев!
Нет, положить свою усталую голову на руки, смотреть перед собой, таить в себе наболевшее горе, тихо убаюкивать себя, забыться, умереть — вот их участь. Покой для них необходимее всего, а они так редко могли пользоваться им.
Согнанные в одну тесную массу, почти прижатые друг к другу, они были обречены на то, чтобы вздрагивать при малейшем движении в толпе. Стоило им поднять взоры, и они видели страдания, болезни; стоило им пошевелить рукой, и они наталкивались на раны и язвы.
Все заботы и невзгоды становились еще тяжелее, еще невыносимее оттого, что все принимали в них участие; малейшая радость тускнела, потому что жалкие отзвуки ее не могли жить в этом спертом, затхлом воздухе, наполненном вздохами и рыданием. А когда на землю спускалась темная, тихая ночь и когда люди оставались наедине с собой, то ими овладевало беспокойство, их мучили тяжелые кошмарные сны.
По временам тишина нарушалась криками. Случалось, что кто-нибудь в погоне за приключениями, ради забавы, спускался сверху в еврейский квартал, и тогда в воздухе проносился отчаянный вопль. И всеми, кто слышал его, овладевал немой, леденящий ужас. Иногда женщина рождала на свет ребенка — это было самое ужасное. Тогда Рахиль прижимала руки к своему пылавшему лбу, и ей казалось, что все так безнадежно, мрачно, так невыносимо тяжело. Она не могла понять — зачем, для кого она живет.
А река, река! Чего она хочет, куда стремится? Зачем шумит, пенится, ревет? Иногда она вдруг поднимала лодки на своей порывисто дышащей груди и через минуту снова опускала их; по пути она забирала старые стволы деревьев, кусты, которые высовывали свои корни из воды, и несла их вниз по течению; она гневно взирала из пенистой пучины своими белыми глазами, она взывала — о чем? Что означали ее вопли — насмешка это, или угроза? Она неслась все дальше, дальше, напоминая собой дикое, разъяренное животное с развевающейся белой гривой, которое, фыркая, проползает под своды моста, при повороте оглядывается назад и смотрит, все смотрит... Рахили казалось, что скоро всему наступит конец: река выступит из берегов, бросится на городок, сорвет дома, разобьет их о своды моста, увлекая более тяжелые предметы в глубину, а более легкие закружит в пене... Да, так это и должно быть!