Вдруг по реке пронесся пронзительный свист, похожий на крик хищной птицы, и на свинцовой поверхности воды черной точкой мелькнула лодка. В ней стоял человек, и по тому жесту, который он сделал, Рахиль поняла, что он просит ее посторониться, собираясь пристать именно к тому месту, где она сидела. Рахиль прижалась к косяку двери, и не успела вскрикнуть от страха за отважного пловца, как он с такой силой оттолкнулся веслом от камня, что оно сломалось. Через секунду к ней протянулись две руки... Прыжок и незнакомец очутился рядом с ней.
Рахиль не успела рассмотреть его лица, она не знала, кто он такой; она наклонилась вниз, указывая рукой на лодку, которая беспокойно покачивалась на волнах.
— Скорее схвати ее, — закричала она, — а то ее унесет!
Тогда незнакомец изо всех сил оттолкнул ногой лодку; течение подхватило ее и бросило под своды моста, где она разбилась на мелкие куски; некоторое время из воды, на подобие переломленных ребер, торчал остов лодки, но вскоре и его поглотила пучина.
Рахиль с испугом подняла голову и посмотрела на незнакомца. Он был очень бледен, лицо его было покрыто каплями воды или пота, а глаза беспокойно, дико блуждали.
— Ты один из наших? — спросила она.
Он даже не посмотрел на нее, не захотел убедиться в том, кто она такая, и ответил: „Нет“.
— Но одежда твоя еврейская... — Она вдруг остановилась, у нее не хватило духу указать на желтую лилию на его плече.
— Ты был в большой опасности, — начала она.
Он посмотрел на нее и сурово сказал:
— По твоему выговору я вижу, что ты — еврейка. Нет, я не был в опасности. Я еврейского происхождения, но я жил в пещерах.
Рахиль поняла его.
— Так, значит, ты один из тех, кто оплакивает Сион! — воскликнула она и вздрогнула, вспомнив все те сказания и легенды, в которых говорилось о невероятных лишениях и о благочестии этих людей, отрешившихся от мира. — Значит, ты всю свою жизнь провел там, в горах, в посте и молитве? Значит, ты никогда не бывал здесь?
Казалось, что он не слушает ее. Он стряхнул воду с волос.
— Но я ушел он них, — сказал он, — скорби наступил конец, теперь настало время безмолвного ожидания.
И он каким-то особенным движением расправил свои члены; казалось, он подавил в себе крик торжества и погасил сверкнувшую во взгляде искру.
Рахиль не понимала его, ее пугала эта быстрая перемена в выражении его лица.
— А лодка? — пробормотала она. — Отчего ты...
Он обернулся и резким движением протянул руку по направлению к водовороту, словно желая бросить ее туда.
— Потому что эта лодка привезла меня сюда, но уж не отвезет меня обратно. Потому что путь этот для меня новый, и позади меня возвышается стена.
Потом он схватил ее за руку и поднял с порога.
— Идем, — сказал он. — Кто ты такая? Где твой дом? Веди меня к раввину!
— Меня зовут Рахиль, а моего отца Хаанан, он — раввин. Мой дом недалеко отсюда, вот он.
Она указала рукой на дверь, у которой сидела, и опустила глаза, но он даже не посмотрел на нее, а повернулся и быстро вошел в дом, плотно сжав губы.
Рахиль последовала за ним; в дверях она схватила его за плащ, он молча обернулся и вошел вместе с нею.
Незнакомец подошел к раввину и впился в него испытующим, пронизывающим взглядом. Раввин был сгорбленный человек, с кротким выражением рта и робкими проницательными глазами, которые имели какое-то отсутствующее выражение. Незнакомец с первого взгляда понял его и опустил глаза.
— Меня зовут Менахем, — сказал он. — Я пришел сюда из пещеры, чтобы пожить здесь некоторое время. Я не хочу быть твоим гостем, я только хочу пойти с тобой в синагогу, чтобы увидеть всех.
Рахили показалось, что в его нежелании быть их гостем таится презрение и ненависть к ним; ее сердце больно сжалось, и она, не простившись, вышла из комнаты.
Но, услыша его шаги на улице, она выскользнула из дому и последовала за ним в синагогу, чтобы посмотреть, какое впечатление он вынесет от всей этой обстановки и за кем он последует домой. В низком проходе, где стояли женщины, было темно и почти пусто; маленькие лампочки бросали слабый свет на желтоватые лица, и тени, падающие на пол, казалось, боролись и душили друг друга.