Незнакомец низко склонился в дверях, тихим глухим голосом забормотал что-то и, прежде чем поднять голову, быстрым внимательным взглядом окинул всех окружающих.
Все эти люди были похожи друг на друга, у всех на плече лежала рука, которая давила их своей тяжестью; никто из них не был похож на него, Менахема; все они стояли с опущенными глазами, мрачные, сгорбленные, напоминая собой какие-то тени. Впрочем, один стоял прямо, это быль слепой Уссиа: быть может, благодаря тому, что он был слеп, он не опускал своих глаз перед лицом Господа. В выражении его лица было что-то загадочное, непонятное: трудно было сказать — плачет он или смеется. Рахиль увидела, как незнакомец и на нем остановил свой внимательный взор и после этого, как будто, успокоился, видимо, остановившись на каком-то решении. Молча и неподвижно стоял он до конца богослужения, а по окончании его, не говоря ни слова, подошел к слепому и последовал за ним. Уссиа был жестокий, всех презирающий человек, и Рахиль очень огорчилась, увидя, что выбор незнакомца пал на него.
И долго еще в тишине ночи перебирала она в памяти все слова незнакомца; ей мерещился и серый, ненастный день, и шум воды, и лодка, которая разбилась о каменные своды моста.....
Несколько дней после этого Рахиль не встречалась с ним, но она постоянно чувствовала его присутствие. Воздух был полон им, он трепетал, как если бы по близости горело яркое, большое пламя. Все было охвачено смутным беспокойством: голоса как то странно дрожали, лица судорожно передергивались, даже занавеси колыхались сильнее обыкновенного; казалось, в воздухе происходит какая то бешеная пляска теней, призраков; высока в небе замирали стаи перелетных птиц и плавно парили на одном месте.
Руки Рахили трепетали, ее голос утратил свою звучность от переполнявших ее чувств, и она вся притаилась, ждала чего-то, каждый ее нерв был напряжен, натянут, как струна.
На улицах тоже все изменилось: люди уж не проходили мимо друг друга молча, спеша куда то — они смотрели друг другу в глаза. Они останавливались, шепотом говорили о чем-то; иногда собиралась даже толпа, которая до такой степени заполняла узкий переулок, что, казалось, старые мрачные дома по бокам его раздвинутся, разрушатся. Люди перестали оберегать свое имущество, побросали свои лавки, торговлю. С улиц до Рахили доносились какие-то необыкновенные, неслыханные слова.
Но одно имя было у всех на устах — Менахем. Всюду оно приносило с собой целую бурю новых, небывалых ощущений.
И еще одно имя — Мессия!
С этим именем было связано старое предание, которое целые поколения слышали несметное число раз; предание, которым было отмечено целое тысячелетие страданий; оно, подобно золотому сказочному кораблю, носилось по морю скорби и рыданий; оно напоминало собой сверкающую искру, которая не угасла, поддерживаемая последней надеждой погибающих; она тихо тлела во мраке горя и страданий, и при слабом свете ее еще мрачнее, еще непригляднее становилась тьма, которая заволокла все кругом.
О, это старое предание, которое рассказывали таким странным голосом: в нем слышалось страстное желание верить, надеяться, но вместе с тем звучала такая тоска, такое безысходное отчаяние!..
„Мессия придет, — и это так же верно, как то, что есть Бог. Быть может, он придет завтра, но тогда меня уж не будет в живых. Его милосердие будет сиять, как весеннее солнце, но как тяжело угасать во мраке! Он протянет руку помощи всем обездоленным; всюду, куда он придет, воздух будет наполняться шелестом и шорохом, как от поднимающихся колосьев и цветов, побитых ветром, — но как тяжело, о как невыносимо тяжело теперь!“
Предание переходило из одного поколения в другое, из уст в уста. При появлении на свет ребенка, когда прекращались страдания матери, она смотрела на свое дитя, которое лежало у ее груди, такое теплое, мягкое, и в первые минуты счастья в ее сердце вспыхивала надежда — о, может быть, он доживет!.. Но эта надежда сейчас же угасала, и мать думала: если бы это счастье было суждено ее ребенку, то она готова своей жизнею заплатить за него.
И вот, предание снова овладело всеми умами... Мудрецы высчитали, что время настало, час пробил. Они узнали это из древних пророчеств и верили пророкам, но иногда они тяжело вздыхали, потому что овладевало сомнение: не ошибся ли тот, кто записывал пророчество?
Усталые, измученные взоры обращались к этому преданию, как взоры детей к сказке, когда сон уже начинает застилать туманом их сознание.
Но теперь во всем появился какой-то новый оттенок. Это не была непоколебимая вера в победу, это было какое то смутное беспокойство, полное вопросов и сомнений. „Менахем обещает, Менахем сказал, Менахем видел во сне“... Чувствовалась попытка бороться, но борьба возможна лишь в мире действительности: с преданиями бороться невозможно