Менахем возбуждает молодые умы, маня их и соблазняя мишурой, блеском; он опасен, он не в своем уме... Чего он хочет?
Неужели у христиан не вспыхнули подозрения? Неужели в воздухе не чувствуется приближение опасности? Не лучше ли скрывать это предание, не говорить о нем?
Рахиль тоже не могла понять, чего хочет этот незнакомец. но ее охватывал трепет при воспоминании о его блуждающем взгляде и быстрых, резких движениях. Она считала его сумасшедшим, безумным. Но все же его имя и для нее имело какую то манящую, притягательную силу.
И вот однажды она встретила его на берегу реки, когда солнце бросало снопы лучей из-за темно-синих разорванных туч.
Он бормотал что-то, то повышая, то понижая голос, и пристально смотрел на воду. По временам он поднимал голову, с улыбкой глядя на сверкающую поверхность зыби... Быть может, перед ним вставало какое-нибудь видение?.. Его глаза и зубы сверкали холодным блеском. Он заметил Рахиль и молча окинул ее мрачным взглядом.
— Ты часто приходишь сюда, Рахиль? — спросил он, наконец.
Голос Рахили дрогнул, когда она ответила: — Тут только и можно дышать.
Менахем вплотную подошел к ней, взял ее руки и, держа в своих, как какую-нибудь вещь, долго рассматривал ее. Когда он заговорил, в его голосе зазвучали презрение и насмешка.
— Слишком белая рука, слишком белая, — строго сказал он. — Здесь есть руки усталые, слабые, худые руки, такие бессильные, что женщины даже не могут ломать их в минуты горя и отчаяния. Твоя рука слишком бела, и твои глаза слишком сухи. Здесь есть глаза, которые не видят от слез. Там ты не можешь дышать, не можешь плакать, ты отворачиваешься, уходишь оттуда. Ты сидишь на берегу, тоскуешь, мечтаешь о красных башмаках, о цветах, о комнатах, куда не доносятся плач и рыдания. Ты ждешь, чтобы к берегу пристала ладья, украшенная пурпурными тканями, ты войдешь в нее, и она, плавно скользя по реке, увезет тебя далеко, далеко... Ты не будешь слышать ни звука, ты будешь лежать на мягких подушках, окруженная пурпуром и блеском.
— Но течение уносит с собой все, что раз попалось на его пути, и твоя ладья попадет в водоворот и разобьется во мраке под каменными сводами. Оглянись кругом, разве в этом воздухе могут выжить твои мечты? Ведь он давит, как свинец. Свет, доходящий сюда, похож на отблеск, бросаемый копьями и секирами. Твоя печаль и твоя радость слишком малы для этой реки. Вернись назад! Там, по крайней мере, ты можешь рыдать вместе с другими, там разделят твое горе, там оно будет к месту. Здесь же скорбь слишком велика!
И он резким движением оттолкнул ее руку.
Рахиль нахмурила брови.
— О нет, там слишком тесно для моей печали. Я не ищу радости. А ты... зачем ты пришел сюда?
Менахем молчал и, казалось, не слышал ее вопроса, а тихо шевелил губами и прислушивался к тому, как у самого берега под широким листом тихо бурлила вода. Рахиль продолжала:
— Ты устал, — почему же я не могу устать? Ты видел их печаль? Она только гнет их спины, а глаза остаются сухи. Они лишь считают удары, не обращая внимания на то, откуда они сыпятся. Считать удары стало их утешением. Они стараются не видеть окружающего; они заглушают друг друга и даже не слышат собственных своих криков. Здесь, на берегу реки, мои глаза раскрываются, я прозреваю. Здесь моя печаль становится великой.
Он прислонил ее голову к своему плечу и протянул руку вперед, указывая на светлую полоску вдали.
— Здесь и радость также велика! — воскликнул он в каком то экстазе. — Посмотри, видишь эту стену сверкающих копий, которая движется на нас?
Его сильный голос оглушил ее. Эти звуки подняли ее от земли, как бы укачивая, усыпляя ее... Она трепетала от прикосновения его руки, чувствуя себя пойманной и в то же время испытывая счастье от сознания этого.
— Сверкающие копья надвигаются на нас. Вода стоит, как стена. Развеваются волосы, одежды... слышится ржание и фыркание коней, но ни один человеческий голос не нарушает этой гордой тишины. Они идут прямые, как колонны, идут прямо на нас...
— Был однажды народ, обращенный в рабство, угнетаемый и преследуемый до того, что свет казался ему мраком. Но вот появился человек; он протянул руку, и в глубине темной ночи засиял светлый путь.
— Здесь радость велика! Ты чувствуешь ее?
— Ты умеешь плясать, плясать под звуки бубна, как Мириам? Ты умеешь бить ногой об ногу, плавно разводить руками и петь: „Будем славить Господа! Чудны дела Его!“ — ты видишь ее седые волосы? Они развеваются, как языки пламени; суставы на ее пальцах побелели... Звуки возносятся в вышину на подобие вылетающих из лука стрел, падают позади нее и снова поднимаются выше, выше... словно они соединены пурпурной лентой, которая уносит их высоко над землей. Это победная песнь!