— Китай состаренный!
— Никиты Бесогона — это образ древний: на ведьминой крови заговорен и трижды, по числу Троицы, освящен...
— Китайцами на китайской фабрике! Прости их, поганых, Господь милосердный!
— Тайными молитвами намоленный, — добавил зачем-то Николай.
— Это вам тот же шарлатан дал?
— Не шарлатан он, — пробурчал Точкин, пряча ладанку обратно под китель.
— Своими ушами слыхал я эти ваши тайные молитвы: несколько слов в нормальной молитве на другие заменят да колдунами себя мнят! Мало того, что мракобесье, так еще ведь и богохульство! Грех тяжкий!
Точкин рискнул возразить, но святой отец еще больше возвысил голос:
— Дня Божьего не пройдет, чтоб на икону в соборе кто навес не навесил, или еще какой пакости не прилепил! Вы же офицер, образованный человек, прости Господи! И сюда же со своими заклинаниями и молитвами тайными! — Димитрий сердито тряхнул бородой. — Раз веруете, то знать должны: христианство — суть религия экзотерическая. Мы от прихожан ничего не скрываем!
Они дошли до детского парка с развалинами храма, и Димитрий увидел намалеванный на тенте вверх ногами черный крест. Лицо его стало еще более гневным.
Они уже собрались лезть внутрь, но тут Николай заметил патруль ППС. Полицейские шли по улице Советской, на ходу все трое курили и о чем-то горячо спорили. Точкин подождал, пока наряд скроется из виду, подошел к тенту и своей опасной бритвой вырезал в брезентовой ткани незавершенный прямоугольник в человеческий рост. Придержав брезент, он пропустил Димитрия внутрь первым, и сам последовал за ним.
Церковь святителя Василия была рассыпана по холму бесформенной грудой строительного мусора. Под подошвами глухо хрустели камни и звонко — осколки стекла. Взбираясь наверх, иерей зацепился ботинком о погнутый обод бочки из-под святой воды:
— Вот мерзость… запустения! — прибавил он через шаг.
— Как в Писании, — поддакнул спутник.
Вперед Точкина Димитрий в рясе перелез через белокаменную глыбу с остатками фриза на ней и остановился на более или менее ровной площадке.
— Дальше не полезем. Подержите, — священник вынул из кадила чашку с ладаном и вручил ее спутнику, а сам приступил к розжигу. Зажигалка кстати оказалась у него в кармане кожаной куртки.
Николай помогал, обмахивая кадило фуражкой, но угли никак не хотели разгораться.
— В храме мы под вытяжкой разжигаем, — оправдывался Димитрий.
Склонившись над жаровней, он дул на угли и вынужден был всё время прижимать локтем к груди мешавший ему наперсный крест. Наконец, он не вытерпел, снял распятие с шеи и следом за чашей протянул Николаю.
Когда из жаровни потянулась вверх долгожданная струйка сизого дыма, Димитрий поставил на место чашку с ладаном, протер очки и тихим камерным пением благословил священный сосуд. Воздух вокруг понемногу терял прозрачность, наполняясь дымом священной смолы.
Димитрий раскрыл свой старинный требник и запел ектению. Сначала всё было спокойно, но потом что-то мелькнуло в дыму слева от Точкина. Хрустнуло стекло. Николай с нарастающим смятением заозирался по сторонам. «Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли». На небесах в квадратном проеме над их головами клубились тучи, недобро завыл ветер.
Только на последних словах панихиды Димитрий с досадой вспоминает о том, что перед началом обряда забыл надеть наперсный крест. Николай послушно протягивает ему золотое распятие. Когда священник пытается взять его, рука с растопыренными пальцами застывает вдруг в задымленном воздухе, как будто ее свело параличом.
В этот же миг Точкин заметил, как сгусток дыма в нескольких шагах позади от Димитрия обрел очертания женского тела. Из своего мешка под ногами Николай достал деревянный крест и расправил бечевку.
Спотыкаясь на обломках кирпича, он стал подбираться к ведьме и не увидел, что оцепеневший Димитрий тем временем пришел в движение. Точнее сказать, двигаться начали только его руки, а сам он продолжал стоять в той же позе с лицом, обращенным немного вверх, и только в смертельном ужасе вращал глазами по сторонам.
Одна из рук священника взяла кадильницу, а другая сковырнула с нее металлическую чашу, в которой плавился ладан. Золотой сосуд оказался перед его лицом, и он на секунду почувствовал губами жар из открытой жаровни. Как будто сам собой рот широко распахнулся, и в горло святого отца из кадила посыпались горящие угли.
Призрак стоял прямо перед Точкиным. Он примерился и набросил крест. Чудо свершилось, дух претворился в плоть, и обгорелое тело девушки с деревянным распятием на груди рухнуло ему под ноги. Николай успел только мельком взглянуть на ведьму и тут же обернулся на душераздирающий вой за своей спиной. Он не сразу понял, что произошло, но потом среди обломков кирпича увидел пустое кадило.