В связи с пока не объявленным, но ожидаемым вот-вот карантином, институт стихийно пустел. Здороваясь по пути с редкими студентами, он спустился на первый этаж и покинул корпус через задний ход. На парковке дожидалась владельца забрызганная грязью «Лада» серого цвета.
Автомобиль он по старой привычке консервировал на зиму, но накануне вечером забрал из гаража в Любятово, чтобы везти Дашу. С Нового года в Пскове не было снега, но за пределами города царила обычная северо-западная зима. Про Печоры теща предупреждала, что городок совсем засыпало. Еще перед институтом Велесов заехал поменять резину, и только благодаря этому на шиномонтаже оказался первым в очереди из таких же, как он, несезонных «подснежников».
Пока дочка собирала вещи на неделю, он решил встретиться с «кладбищенским офицером» — так он окрестил про себя Точкина, — и выяснить всё, что можно, о феномене, которому стал свидетелем. Ну, а если не выйдет ничего узнать, то хотя бы вернуть предмет, в принадлежности которого Велесов не сомневался.
GPS-навигатора в его «пятнадцатой» не было, но перед выездом он распечатал фрагмент карты города на институтском принтере. На Завеличье с Рижского проспекта он свернул на улицу Юбилейную, потом — во дворы и припарковался напротив торца сине-белой блочной хрущевки.
Когда замолкает мотор, снаружи доносятся крики:
— Лорд! Лорд! — надрывается из двери дома напротив хозяин черного пса. Пес не ведет ухом и чавкает чем-то неаппетитным возле мусорного контейнера.
По луже перед подъездами Велесов старается ступать аккуратно, но всё равно нагоняет небольшую волну и мочит нижние кромки брючин. В клумбе у дома среди цветочного сухостоя накиданы окурки с балконов.
На окне первого этажа нет ни занавесок, ни тюли. Доцент ждет, пока ответят по домофону, и разглядывает нежилую кухню. Укладом она напоминает тещину в Печорах, и даже набор поварешек с шумовками на гвоздиках — той же советской марки.
Никого нет дома, или не отвечают. Он собирается идти уже обратно к машине, но тут слышит голос.
— Вы это к кому? — из форточки кухни, которая только что была закрыта, торчит седая старушечья голова.
— К Точкину, — сообщает доцент нехотя.
— Так уехал Точкин! Вы не знали, что ли?! Вчера вечером в квартиру зашел в мундире, а вышел в костюме. На голове — парик! Рыжий, длинный, до плеч, представьте себе! В каждой руке по сумке с котом держит! «Уезжаете?» — это я у него спрашиваю. А он мне: «Да, уезжаю, — говорит, — в Новгород поеду, к дяде. Жалко Псков: старинный город, и людей столько много живет, но ничего не поделаешь, все помрут», — это так врач ему в больнице сказал. В Новгороде у Коли дядька. Еще только когда он заблажил, он уговаривал его квартиру продать в Пскове и в Новгород перебраться, к нему поближе, чтоб перед глазами был, но Коля тогда отказался.
— Заблажил? — не понимает доцент. — Его разве не на войне контузило?
— Да какая ему война! Он — инвалид детства! — собеседница злобно хихикает. Доцент замечает в этот момент, что лицо у нее как земля воронками изрыто крупными оспинами. — Мундир ему от Сергея, от брата, достался. Любил он Сергея очень. Отец у них пьянствовал безбожно, да колобродил по-всякому, вот старший брат ему заместо отца с детства и был. Как узнал Коля, что Сергей погиб, то ни плакать, ни кричать не стал, а просто лег — и так лежит лежмя, даже на похороны не пошел. Мать его горемычная не знала, что делать.
Он и в бытность, знаете, простоватый такой, что ли, был, но на хлебокомбинате работал, хлеб возил. Как на работу ходить перестал, уволили его. А он и не заметил этого: лежит и лежит, будто расслабленный какой. Что спросишь — ответит, а нет — так и день молчит, и два. В больницу в Богданово мать его отвезла. Там один врач Коле совет дал: «На диване лежа, — говорит, — своего брата ты не вернешь из мертвых. Но можешь сам стать таким же, каким твой Сергей был, и тогда он будет жив, покуда сам ты жив». Коля доктора послушал: из лечебницы выписался, дома братов военный мундир из шкафа взял да в ателье снес. Стал его носить. Что другое — ни в какую! Мамка, на него в мундире глядючи, и померла с горя, что обоих сыновей профукала.
У брата его Сергея, у погибшего, остался друг-товарищ, Андрей зовут. Они вместе воевали, Сергей его командир был. Этот Андрей узнал ненароком, что Колька совсем заблажил да без присмотра остался, и теперь приглядывает за ним. На работу подъезды убирать — это он ему устроиться помог. Навещать приезжает и на Новый год к себе забирает, а то Коля фейерверков боится. Если оставить его здесь, то будет по двору за детьми со шваброй всю ночь бегать и матерными словами на них ругаться, а соседи на него потом жалобы в домоуправление пишут.