Точкин выбрался из кабины и прошелся вдоль церкви. За дальней стеной земля без предупреждения обрывалась вниз. Дно гигантской впадины легонько курилось белым дымом. Кое-где из почвы проглядывали кости оттенка от молочного до темно-коричневого.
Николай услышал шаги за спиной и обернулся. Поверх шерстяной рясы на груди у Архипа Ивановича теперь была надета обветшалая епитрахиль с шестью крестиками, вышитыми золотой, но потускневшей от старости нитью. На шее висело золотое распятие с самоцветами.
— Белая топь?
— Бывшая, — поправил его колдун. — Много тут силы было зелой. Как в храм мощи святые внес, такая дымовуха поднялась! Боялся, что из Порхова огневщики приедут!
— В колхозе людей губили, чтобы белую топь сохранить, а теперь уничтожили ее своими руками?
— Для обряда храм нужен, и медлить нельзя ни дня. При советах нашел бы я другой — много тогда их заброшенных по Псковщине было. Да и нынче уже почти с настоятелем в Карамышеве договорился, только в последний день он попятную дал и деньги вернул. Испугался, что ли, или слухи какие пошли. «Ночью, — говорит, — еще пустил бы, а днем — нет». Да ночью я, его и не спрашивая, женок бы туда привез! Только обряд до захода солнца свершить нужно. Пришлось этот, колхозный, мне самому освящать — доделывать за батюшкой Георгием то, что закончить тот не сумел. Знамо было, иссохнет белая топь.
— Как же вы храм освятили, раз от образа Божьего отреклись? — искренне удивился Николай.
— Да мало ль, кто от чего отрекся! Главное, что духовный сан есть. Один только Архиерейский собор имеет право иерея из священства извергнуть. Да что священство, подумаешь! Ты Христофора-псоглавца на иконах видал? В святые престарец записан!
Лейтенант подошел к самому краю ямы и разглядел неглубоко на склоне под собой младенческий черепок, покрытый шапочкой свежего снега. Ниже из земли выступал скелет с руками, закованными в блестящие полицейские наручники. Он всё больше суровел лицом:
— Смотрю, частенько вы тут гекатомбы свои приносили?
Колдун даже ахнул от возмущения:
— Сами они в болото перли! Ако тварь неразумная! Вон у Вовы-скотника зараз десять детей засосало: семь сынов и три дочери. Жена с горя померла, да он сызнова женился потом. Так ему новая супружница еще десятерых родила. Черт взял — Бог дал!
— Чего же не огородили место проклятое? — упрекнул Точкин. — Неужели в колхозе рук не хватало?
— Богу — Богово, черту — чертово. Грех, в народе сказывают, порядки их нарушать!
— А еще сказывают, что грех двум господам служить.
— Не грех и трем, коль раб расторопный! — Архип Иванович развернулся и пошагал ко входу в церковь. Перед самой дверью он остановился и снова обратился к Точкину: — Как будешь входить, крест на грудь положить не забудь.
Николай отворил дверь, с неохотой перекрестился и вошел в полутемную церковь. Внутри он заметил брошенный на полу матрас, из дыр в нем торчала солома:
— Вы никак теперь в храме живете?
— А ты что прикажешь? В машине день и ночь от баб хорониться?
Не считая дырявого матраса, единственный предмет в помещении — аналой со старинным списком с «Троицы» Рублева. Триединый лик освещает тонкая свеча в лампадке.
Из четырех окошек по периметру пробивается пасмурный зимний свет. Стены без единой иконы покрашены светло-серой краской. Своей пустотой храм напоминает жилье, из которого только что съехали, или еще не успели вселиться хозяева.
Алтарная перегородка в церкви составлена из четырех фанерных щитов. По православному распорядку над входом в алтарь должна находиться «Тайная вечеря», но вместо настоящей иконы на фанеру приклеена скотчем маленькая глянцевая репродукция Леонардо да Винчи, вырезанная то ли из книги, то ли из календаря.
Точкин не удержался от насмешки:
— На том, что было, собираться пришлось?
— Что освятили, то и свято! — недовольно отозвался Архип Иванович.
— Неужто и мощи для алтаря в арсенале имелись?
— Того не имелось, да Бог дал диакона знакомого. В Святой Троице служит, клиент мой, — похвастал колдун. — Телефонировал я ему: «Отломи-ка мне по знакомству Довмонта святого кусочек». А он: «Грех сие», — говорит. «А ежель настоятель святотроицкий проведает, — спрашиваю, — чрез что ты у меня бессилье свое мужеское лечил? Али не грех это — уд свой срамной в чашу для причастия макать? А что вдовиц-прихожанок ты в ризнице ёб?» — Это последнее я уж наугад рёк, да чую чрез трубку, что ажно трясется весь. «Грех сие великий», — соглашается. Назавтре же у меня с мощами был, — при воспоминании о несчастном диаконе губы колдуна искривились в злорадной усмешке.