— Что средствами вы никакими не брезгуете, я уж давно понял, — поморщился Точкин.
— Ежель ты про приворот говоришь, то не серчать, а благодарить меня должен, что похотение твое удержал. Вспомнить тошно, как в «Козлике» под тулуп ты мне рученьки свои игривые совал!
Лицо Николая вспыхнуло бордовым румянцем. Не говоря больше ни слова, вместе с Архипом Ивановичем он принялся за работу.
Точкин мысленно порадовался тому, что на руках у него были хозяйственные перчатки: трупы сочились холодным гноем. Непокойниц сносили в храм и складывали на расстоянии шага друг от друга на нестроганые доски пола, местами уже начавшие гнить.
В очередной раз он забрался под брезент и взял за подмышки Варвару. Та хрипло прошептала: «Блядун». Мертвая девушка открыла рот и попыталась плюнуть ему в лицо, но не сумела: из уголка губ потекла по подбородку черная жижа, похожая на смолу. Точкин ничего не ответил и потащил ее к краю кузова. Снизу тельце ловко подхватил напарник.
Когда последнюю женку уложили на пол в церкви, Архип Иванович с Точкиным присели передохнуть. Рядом с ними обгорелым лицом вверх лежала старуха Анастасия, единственная из казненных бывшая при живом муже. Околдованный ею, старик-бондарь отказался добровольно выдать супругу людям и был убит.
За Анастасией лежали одна за другой молодые вдовицы Евдокия и Евпраксия. Первая выблевала во время причастия дары Христовы, а вторая совратила какого-то монаха бесовскими чарами. Последнее открылось, когда отец-настоятель нашел их спящими вместе прямо в монастырской келье.
Марфу-чернотравницу, как подумалось Точкину, колдун смог опознать разве что способом исключения: тело женщины было настолько изуродовано огнем, что даже половая принадлежность угадывалась с трудом. У второй Марфы сгорели ноги и нижняя часть туловища, но пламя пощадило лицо. Опалены были только брови с ресницами, из-под которых купеческая вдова с ненавистью взирала на двоих мужчин в церкви. Курносая и голубоглазая, с почти белыми волосами — внешностью она напоминала чухонку.
Эта Марфа была одной из самых богатых женщин в городе. Пока одни разорялись, у нее сундуки только полнились золотом. Неравнодушные граждане подозревали вдову купца в колдовстве. Однажды в дом к ней случайно попал юродивый Филофейка. Он зашел в подвальную клеть, где хранилась еда и прочие припасы, и там застал хозяйку совокупляющейся с нечистым. Вдова, обнаружившая у себя в клети Филофейку, обвинила его в татьбе и вызвала в суд. Там юрод честно поведал сотскому обо всем, что видел. Суд завершился полем, или иначе, судебным поединком, на который богачка вместо себя выставила конюха из дворовых. Тот зашиб слабоумного одним ударом, но простые люди не забыли слов покойника и в ночь казни пришли за ней первой.
Дослушав рассказ о собственной злокозненности, светловолосая Марфа что-то прошипела на своем древнем языке. Архип Иванович в ответ весело погрозил ей кулаком.
Он прошелся по церкви, скрестил вещим женкам руки на груди по-покойницки и сунул каждой в персты не образок, как положено по русскому упокойному обычаю, а кусочек бересты с нацарапанным на нем то ли заговором, то ли короткой молитвой. После этого отец Архип скрылся в алтаре и скоро явился из царских врат, или попросту, из центрального выхода, с разобранным кадилом и коробком спичек. Предметы он вручил Точкину.
— Разжигай, — приказал он.
Лейтенант стащил с рук хозяйственные перчатки и взялся за дело. Спички отсырели, и он испортил несколько кряду, пока наконец одна из них не загорелась. Точкин сунул огонек между углей и принялся дуть в жаровню изо всех сил, но пламя только облизало угли и погасло.
— Брате, еби лежа!
Точкин обернулся. Архип Иванович с усмешкой на губах протягивал ему сложенную вчетверо газету. Пока Николай рвал на мелкие лоскуты бесплатный номер «Здоровья в дом», он успел прочесть один из заголовков: «Доктор Правдин предостерегает от поддельных средств».
Вперемежку с бумагой угли занялись. Точкин передал кадило Архипу Ивановичу и через минуту принюхался. Вместе с запахом ладана он чувствовал знакомую луково-чесночную вонь.
— Асафетида?
Ответом Николаю был непонимающий взгляд.
— Чертов кал, то есть?
— Он самый, — подтвердил колдун. — А еще уд Гамаюнов, и нечуй-ветра цветы. Вельми дорогой букет да вельми редкий.
Панихиду отец Архип запел не по Псалтыри, а по старой исписанной тетради, которую перед этим вытащил из-под рясы. Начал он как будто с конца, да и слов таких в ектении лейтенанту прежде слышать не приходилось: