— Боже Сущий! Ис полла эти деспота! Упокой неусопших раб Твоих Евфросинию, Евпраксию, Анастасию, Агнию, Варвару, Евфросинию, Марфу, Ксению, Евдокию, Наталию, Анастасию, Марфу и во плоти, и в духе в месте жарке, в месте преисподне, отнюдуже отбеже злокозние, нелюбие и безчеловечество.
Николай при каждом «Господи помилуй!» творил крестное знамение. С пола церкви звучали проклятья на древнем языке. Дым из кадила становился все более едким и черным и валил наружу как из дымовой шашки, вроде той, что маленький Коля с братом однажды в детстве смастерили из двух материных целлулоидных расчесок. Церковь погрузилась во мглу, которая скрыла фигуры и убранство. Николай закрыл начавшие слезиться глаза.
Вокруг нарастал какой-то гул, и слова тайной нечистой панихиды почти растворялись в нем. Чтец возвышал голос и в конце был вынужден перейти на крик:
— Бога человеком невозможно видети! На Негоже не смеют чини Ангельстии взирати! C небесными вои Тя ублажаем! Кирие! Элеисон! Осанна!
Пространство по ту сторону век озарил электрический всполох. За спиной раздался первый громовой удар. Он был такой силы, что у Николая чуть не лопнули перепонки. Как подкошенный он повалился на нестроганые доски и от ужаса сжался в комок.
Молнии били одна за другой, а потом, заглушая громовые раскаты, грянул трубный глас. В этот миг Николай почему-то подумал, что обязательно должен открыть глаза. Он сделал это, но не выдержал зрелища перед собой, тонко вскрикнул и опять зажмурился. Звук трубный становился сильнее и сильнее.
— Господи, помилуй мя, — пропищал он в пылающую черноту.
Ему показалось, что он потерял сознание, а, когда очнулся, дым уже развеялся. Воздух был прозрачен, в окно струился свет невесть откуда взявшегося солнца. Николай лежал на полу светлой церкви с широко раскинутыми руками.
Он подождал, пока к нему вернутся силы, и поднялся с досок. В храме они были вдвоем с колдуном. О вещих женках напоминали только деревянные распятия, разложенные на полу церкви в два ряда по шесть на равном расстоянии друг от друга.
Архип Иванович задрал к оконцу улыбающееся лицо и смотрел на ясное небо. В серебряной щетине на подбородке у него играло солнце.
— Видал? — он обернулся к Точкину.
Точкин тяжело качнул головой в ответ.
— Ну ступай.
— Я еще побуду лучше, — хриплым, не своим, голосом выдавил Николай.
— Воля твоя, — колдун снова стал смотреть в окно.
Николай достал иглу из кармана шинели. На его шаги Архип Иванович сначала не обернулся, а потом было слишком поздно. Престарец не сделал попытки защититься и только глядел на убийцу с обреченным видом.
На правую руку перед этим Точкин натянул хозяйственную перчатку с пупырышками. Как мог крепко, он стиснул в ладони свое оружие и с силой погрузил острие в нетленную плоть.
Колдун схватился за воткнутую в него иглу, по-бабьи вскрикнул и повалился на бок. На полу он несколько раз судорожно дернул ногами и затих. С головы скатился клобук и обнажил круглую лысину в форме тонзуры.
Убийцу сотрясала дрожь. Не сразу нашел он в себе силы посмотреть на дело своих рук. Лицо престарца, на котором, как понял он только теперь, и прежде лежал тяжелый мертвенный отпечаток, ничуть не изменилось. Веки были закрыты словно у спящего. Длинная игла торчала наполовину из бескровной раны в левой стороне груди.
Николай стащил с руки грязную перчатку, бросил ее на пол и, оставив позади убиенного, нетвердым шагом двинулся к алтарю. Преклонив голову, он прошел в диаконский вход меж двух листов фанеры, один из которых едва не обрушил, когда зацепился погоном о гвоздь.
Первым предметом, на который упал взгляд Точкина, была трибуна с большой пятиконечной звездой. Когда-то, наверное, она стояла в колхозном актовом зале, а теперь была приспособлена под жертвенник в алтаре. Бывший красным, пентакль на ней выцвел за годы до коричневого оттенка.
Низенький престол в центре оказался обычной тумбой под телевизор. Николай бережно, стараясь не задеть богослужебных принадлежностей, отвернул наверх сначала узорчатый шелковый покров, а затем тайную срачицу из белого полотна, под которой бугорком топорщился спичечный коробок с кусочком святых мощей. Точкин проверил содержимое незатейливого ковчежца и спрятал его в нагрудный карман.
Когда он распахнул дверцы тумбы, то обнаружил внутри несколько сундуков и сундучков старинного вида, составленные друг на друга. Древесина выглядела трухлявой, железная оковка на некоторых проржавела.
Стоя на коленях, Николай вытащил наружу и открыл единственный ларь, на котором не было навесного замка. Он был набит купюрами и пахнул плесенью. Среди долларов и современных рублей крупного номинала попадались советские двадцатьпятки и полтинники с Лениным. Еще немного порывшись, он вытащил на свет перевязанную шнурком пачку ветхих «екатеринок».