Ворон тоже вышел поздороваться, но ненадолго. Николай отметил про себя, что на довольствии семьи Любимовых тот ощутимо раздался вширь. Черный кот принюхивается к непривычным запахам, коротко трется о ноги и вразвалку удаляется, дважды чихая на ходу.
Николай ставит на пол Уголька, глядит на свои пустые руки и только тут понимает, что забыл пакет с военной формой в салоне «БМВ». Когда он снимает шинель, от его больничного костюма по прихожей распространяется лекарственный дух.
В ванной Николай кладет в стиральную машину спортивную кофту со штанами, избавляется от белья, носков и остается в одной фуражке. Дома холодно, кожу тотчас покрывают мурашки. По привычке он тянет руку к груди и не может нащупать серебряного нательного крестика, который потерял где-то в больнице.
От электрической искры возгорается пламя. С зажигалкой в руке Точкин подходит к окну. Капли растопленного снега стучат по подоконнику кухни. По тропинке мимо детской площадки из магазина возвращается пожилая соседка с четвертого этажа с цветастой хозяйственной сумкой, набитой так, что не сходится молния. Сверху торчат батон в пищевой пленке и неаппетитная серая колбаса. Из подъезда появляется другая соседка, тоже пенсионерка. Первая старушка ставит свою ношу на утоптанный снег и что-то доверительно шепчет второй на ухо.
За спиной свистит чайник. Точкин подходит к плите, заливает кипяток в заварник с прессом и долго всматривается в его прозрачное содержимое. Не сразу, но он понимает, что забыл засыпать своего травяного чая из банки.
Николай зачем-то выливает горячую воду в раковину, снова зажигает огонь и глядит на командирские часы на запястье, которые вместе с фуражкой на голове составляют всё его облачение. Времени пять минут первого. Он идет в прихожую, достает из шинели яркую упаковку с таблетками и возвращается на кухню.
Двухнедельный курс нейролептиков назначил ему доктор Иван Иванович, приятный невысокий мужчина с усами на круглом лице и очень обходительными манерами. В больнице в Богданово Иван Иванович заведовал пятым общепсихиатрическим мужским отделением. Когда месяц назад он встретил Николая в приемном покое, то был нисколько этим не удивлен: по причине того, что сам доктор назвал «преждевременным сезонным обострением на фоне погодной аномалии», в клинике появилось много знакомых лиц. Заведующий лично проводил Николая и представил ему соседей по палате. Поздно вечером в больницу приехал офицер-десантник, который назвался другом поступившего Точкина, и передал вещи.
Из заточения в ванной комнате Андрея Любимова спасла старушка с четвертого этажа. Не выдержав его криков, она спустилась в незапертую квартиру на втором и, кряхтя, отодвинула тумбу от двери в санузел. Грузовика во дворе уже не было. Андрей позвонил своему бывшему однополчанину, который теперь работал в городском ГАИ, и ближе к обеду получил сообщение, что ГАЗ-66 с черными военными номерами видели в Порховском районе. Неподалеку от колхозного пепелища, в лесу, патруль скоро обнаружил грузовик, припаркованный у заброшенной церкви. В кабине было пусто. Гаишники обыскали храм и нашли водителя в алтаре: без сознания и с признаками черепно-мозговой травмы.
Женщина-врач в Порховской клинике стала расспрашивать Точкина о случившемся, а тот был слишком измучен, чтобы врать. Тяжесть сотрясения мозга у него была оценена как средняя, к генезу галлюцинаций отношения не имеющая, и тем же днем на карете скорой помощи его отправили в областную психбольницу.
Очевидцы паранормальных явлений начали массово поступать в больницу в Богданово с первых чисел января. Среди них был и старообрядец Никита Давыдович, он лежал в одной палате с Точкиным. В святой праздник Крещения Господня старик молился и обильно курил ладан у себя в квартире, когда вдруг в дыму прямо рядом с собой увидал голую бабу. Старик так испугался, что собрал из дома иконы, самую необходимую утварь и перебрался жить на лестничную клетку в своем же подъезде. Супругу дед Никита схоронил в прошлом году, с четырьмя детьми-отступниками давно порвал отношения, и позаботиться, кроме минздрава, о нем было некому.
В палате старообрядца положили между двух молчаливых пенсионеров, которых он посчитал своим долгом обратить в истинную веру. Старики к его проповедям остались глухи, но за них обоих деду Никите отвечал с другой стороны прохода родновер Лучезар. Бывший когда-то Алексеем, он успел сменить паспорт еще до своей первой, принудительной, госпитализации.
Между ново- и староверами Алексей-Лучезар различий не делал, мощи святых кощунственно именовал «человечьей бастурмой», а самих носителей веры — «упырями» и «богоедами», имея в виду святое таинство причащения плоти и крови Христовых. Лишь подлинно христианская смиренность деда Никиты не давала довести дело до драки. В другое время Алексея-Лучезара уже перевели бы в соседнюю палату, где как раз была свободная койка, но врачи опасались, что тот окажет дурное влияние на бывшего там и уже готовившегося к выписке Добросвета.