Точкин заглянул в профиль Анны «ВКонтакте» и увидел лицо невзрачной женщины лет пятидесяти с добрыми глазами. На «стене» были тексты молитв и изображения чудотворных икон вперемежку с объявлениями о бездомных котах на пристройство.
Воздух в палате в тот день казался особенно спертым, а чай — отвратительным. После ужина с чашкой в руке, из которой он отхлебывал маленькими глоточками, Точкин вышел в коридор. Родновер Лучезар увязался за ним. Через минуту из двери соседней палаты вышел пожилой мужчина с такой же больничной кружкой и присел на скамью. Он отпил дрянного чая и поморщился:
— До чего же пойло богомерзкое. Мяты бы, ироды, хоть листик кинули.
— А ромашки бы еще лучше, душицы да почки сосновой, — подхватил Точкин.
— Никак, вы тоже травяного чая любитель? Я-то уже двадцать лет его не пил, — дребезжащим голосом пожаловался собеседник.
Николай ахнул, возмущенным больничным порядком:
— Я вам, как выпишусь, килограмм сбора пришлю!
— Думаете, позволят мне тут что-то свое заваривать? Вы-то сами, небось, не режимный!
Тут оказалось, что принудительное лечение было назначено новому знакомому Точкина еще по заключению советского суда. Статья 102 УК РСФСР, «Умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах». Пятнадцать лет он провел в одной из палат с решетками в другой половине коридора, пока какой-то известный в своих кругах пироман-рецидивист не устроил там пожара при помощи украденной у санитара-курильщика зажигалки. Когда расселяли погорельцев, то за нехваткой коек нескольких наиболее тихих и надежных определили на обычный стационар. О том, чтобы после ремонта пожилого пациента оставили на новом месте, похлопотал по профессиональной солидарности больничный духовник отец Лаврентий.
Хотя сидевший рядом с Точкиным старик с растрепанной седой бородой был облачен вовсе не в рясу, а в застиранный костюм «Адидас» с рынка, Николай с первого взгляда безошибочно опознал в нем священника и вздрогнул, только когда услышал имя.
— Отец Георгий, — представился пожилой мужчина и усмехнулся. — В дурдом спровадили, да сана не лишили.
— Это не вы в «Красной Руси» церковь строили?
— Вы откуда знаете? — не сразу промолвил он тихо.
Мимо лавки мужицкой походкой прошагала медсестра и бросила на собравшихся по-тюремному тяжелый взгляд: дружбу тут не приветствовали. Когда она ушла, Николай поглядел с некоторой опаской на язычника Алексея, но всё же нашел компанию и место достаточно подходящими и пустился в рассказ. Об увиденном в церкви в «Красной Руси» Точкин говорить не стал, ограничившись тройкой слов об обряде, после чего надолго замолчал: признаваться в убийстве, даже в несостоявшемся, было тяжело.
Сидевший рядом на лавке родновер Алексей внимательно слушал Точкина и глядел на него со всё нарастающим уважением. Обстоятельства появления соседа в больнице прежде были ему неизвестны. Самого язычника банальным обманом доставили на стареньком «Москвиче» родители-пенсионеры, когда выяснилось слишком поздно, что сын соскочил с таблеток.
— Филаретов! На родину захотел?! Чтоб через пять минут в койке был! — рявкнула сестра на обратном пути.
Отец Георгий, к которому были обращены слова, смиренно склонил седую голову. Алексей проводил взглядом надзирательницу:
— Вторник. Малахова пошла смотреть.
Из сестринской и правда доносились голоса телевизионного ток-шоу. Других звуков в больничный коридор не проникало.
— А мощи, получается, Архип с собой забрал? — тихо поинтересовался у Точкина отец Георгий.
— И мощи, и сокровища, конечно, и даже у меня остатки своих денег взял, — подтвердил Николай. — Я еще в Порхов когда в «скорой» ехал, шинель свою взял посмотреть и в карманах только бумажник нашел и военный билет. Не постеснялся он меня обыскать, пока я без сознания в алтаре лежал. Друга своего я потом попросил поглядеть в той церкви. Вечером поехал, да ни монетки не нашел. «Только хлам один, — говорит. — Бомжи, видать, натащили».
— Что есть, то есть. Своего Архип не упустит. Батюшка мой, царствие ему Небесное, до перестройки единственный на весь Северо-Запад экзорцист был. Отец Павел. Слышали, может быть? — Николай закивал. — К нему в храм и с Ленинграда ехали, и с Прибалтики всей. А тут чародей какой-то колхозный меня фокусами своими запугать надумал! Хожу, гляжу на него да посмеиваюсь. А он лютым зверем скалится. Очень уж с болотиной сей белой в «Красной Руси» расставаться не хотел, за собственность личную почитал.
Раз домой захожу — глядь перед дверью под ковриком какая-то выпуклость. Поднимаю, а там — ветки еловые, волосы, бумажки, и всё это еще, прости Господи, с говном вперемежку. Соседка с квартиры напротив высунулась, очень женщина суеверная: «Сделано», — говорит. А я ей: «Мало, что сделано, так еще и насерено», — посмеялся я вместе с ней, да и за тряпкой пошел в квартиру: Танюша моя на сносях была, нагибаться врач не велел. Другой раз пальто надеваю, а из кармана мышь летучая как вылетит — да давай по комнате биться! Пока в тюль не замоталась.