Архип в «Красной Руси» был вроде кардинала серого. Как понял, что запугать не получается, взялся против меня приход будущий настраивать. «Молодой поп, неопытный», — так судачить стали. Только деревня-то на то и деревня: люди верующие, поговорили, да и разошлись с Богом. Танюша моя родила тем временем, уже втроем с сыном в квартире нашей маленькой жили. Храм почти готов был, технику угнали, строителям только отделка какая-то оставалась внутри, да еще свет провести председатель обещал. Архип понял, что все замыслы его воинственные провалились и решил миром дело уладить. Ну, это мне тогда показалось так. Вечером по дороге с работы своей из колхозного гаража стучится ко мне: «Приди посидеть, разговор есмь».
Танюша, царствие Небесное: «Не смей идти, — говорит. — Поехали в Псков лучше. Дал Бог сына, даст и приход. Меня не жалеешь, так его пожалей хотя бы», — на табуретку упала да зарыдала. Никогда с ней такого не было прежде. Решил я, что из-за недавних родов у нее истерика эта, а ей Господом предвиденье явлено было. «Пойду, — отвечаю ей, — всё равно», — упрямец был, не мог уступить.
И вот, считай, что полжизни с того вечера прошло, а беседу в квартире его слово в слово помню. Постучался, слышу: «Заходи!» — из-за двери. Вошел — обомлел! Сидит хозяин посередь комнаты в кресле огромном будто в троне каком, руки по бокам сложил, важный и, что самое главное, одеяние священское на нем: ряса, клобук, епитрахиль, мантия еще златотканая — вылитый митрополит! Гляжу и думаю: нового механизатора колхозу искать придется, тронулся Архип по ветхости лет.
Приказывает мне: «Одрец возьми», — я растерялся сначала и даже не понял, что табуретку он так называет. Поставил, уселся. Как немного пришел в себя, говорю ему с усмешкой: «Слыхал, что в Пскове к отцу Петру из Козьмодемьянской церкви тати на днях в жилище проникли. Что было в квартире, всё вынесли. Уж не ваша ли работа, прости Господи?» А он: «Нет, — отвечает серьезно, — не моя. А ежель про одеяние ты говоришь, то оно собственное мое, по званию положенное, хоть и облачаюсь нечасто. Али старины не примечаешь?» Пригляделся, а и правда: ткань-то древняя очень, лет сто, а может, и того больше, и запах исходит нафталиновый от него. «Одного сана мы с тобою, ты и я, — он мне говорит, — хотя выслуги священной у меня поболе весьма будет: хиротонию надо мною владыко Алексий совершил, архиепископ Новгородский, вечная память ему. А в Пскове тогда своей митрополии еще не было». Верил я вроде бы ему, а с другой стороны, и не верил. До сих пор, наверное, поверить до конца не могу.
«Мне, — Архип рассказ свой начал, — только приход дали в церкве Василия Святого, как повадился по Пскову волк шастать. Волк не из простых, — говорит, — случалось, что и раньше он в город заглядывал, и матка его помнила, и матка маткина. Сказывали, то князь Всеслав Брячиславич лютует, волколак древний полоцкий, что на Псков злобу имеет. Ночью зверь на дворы нападал, да скотины не разил, а людей только. Собак зашептывал, ни одна не брехала, сам неслышимый был, а, кто капканы ставил, то заутра глядят: надворие следами истоптано, капканы захлопнуты стоят, а у тещи иль у женки, как повезет кому, голова отгрызена да мозги выжраны. Хоть двери запирай, хоть ставни, хоть заграду печную! Тутова смекнул я, — хвастается, — капкан взял да святою водой обрызгал».
Третью ночь — то ли вой, то ли вопль. Высунулся он со свечою, глядит: попался! Как подошел к нему с топором, молвит плотоядец человеческим голосом: «Не убий». То ль от жалости, то ль от страха топор отпустил да высвободил лапу ему. Тут обернулся зверь человеком, и оказалось, что Всеслав Брячиславич — это и есть, оборотень, которым мамка его пугала. «Еще и дитем-то я ей не верил, — признавался, — и не поверил бы, коль очами своими бы не увидал».
Пригласил Архип князя в избу к себе. Жену в подклеть за медом послал, хоть и седмица постная. Детей велел не казать. Как подпоил гостя, стал допытываться, как с ним такое чудо приключилось. Он отнекивается всё, а потом как подскочит: «Прости, святой отец, идти пора: брюхо скрутило, что мочи нет». Сказавши это, в лес убежал, да еще воротиться обещал. Не обманул. Прибегал потом в Псков не раз в гости к нему и горожан больше не трогал. «И добрый муж оказался», — так Архип говорит мне. Как меда выпьет и повеселеет, то смехотвория разные пересказывать начнет. До икоты Архип от шуток его хохотал. Выпивали они, закусывали, с семейством своим волколака он познакомил. Да раз не стерпел снова и про чудо спросил, а князь давай снова отнекиваться: «Живот, — мол, — скрутило», — да бежать! Только еще крикнул напоследок, что не чудо это, а проклятье лютое, и не появлялся с тех пор.