Супружница у Архипа очередными родами померла, а за ней и дети — пятеро все. Бобылем остался. Когда мор великий в Псков пришел, он уже старцем был. «Трупики детские лодьями по реке вывозили», — вспоминал. Семьями целыми в одну яму бросали, и не на кладбищах уже, а где попало. Волки чуяли, рыть приходили: «Издревле столько волков не видал. Опосле заката ако собаки по улицам ристали». Тьму и еще одну тысячу новопреставленных священники насчитали, соседей вокруг не осталось, только избы выморочные. «У купца одного, — говорил, — троих чад зараз отпевал: сына и двух дочерей». Родитель подходит к нему после службы: «Вот тебя ужо, отец святой, на том свете со свечою ищут, а Господь всё не приберет, а мои трое мал мала меньше. Отчего так?» — спрашивает. Архип ответил ему: «Коли прибрал, то, значит, улюбились ему вельми. В хоромах пренебесных чада твои теперь вина фряжские с ангелами распивают. Привечает Бог наш младенцев. Ты сам скажи, кого завсегда боле мрет, старцев аль деток безгрешных?» В старину-то, и правда, большинство детей до взрослого возраста не доживали: что в мор, что так, — отец Георгий на больничной скамейке допил остатки чая.
Точкин рядом уже давно сидел с пустой кружкой в руках и вместе с Алексеем слушал священника, не перебивая.
— Божьей милостью развеялось поветрие, — продолжал тот, — лета дальше шли, да не молодел Архип с ними. В груди колотье началось. То колотье, а то будто душит кто. И ладно бы еще это, а иногда, говорит: «Так чувствую, будто в яму бездонную черную проваливаюсь, и так уж не хочется мне в яму эту!»
Пошел к Агнии-знахарке. Весь Псков лечила она, женка красная вельми была, так что и здравый иной ее за грех не считал посетить. Посмотрела его, послушала. «Грудная жаба это у тебя», — заключение дает. «Ну так и дай снадобье от твари сей, — он Агнию просит. — Я за ценою-то не постою». А она ему: «В твое лета, — отвечает, а Архипу седьмой уже десяток шел, — одно снадобье потребно: плоть да кровь Христовы. А уж за этим к своим ступай». Тут он про Всеслава Брячиславича и вспомнил ненароком, спрашивает у ней: «Ты — чародейница нарочитая, и ведаешь, небось, заклятие какое на долгие лета?» «Не ведаю ничего», — отвечает, а сама такое лицо сделала, что понял он: ведает.
У Агнии дочка была незаконнорожденная. Варварой, что ли, звали ее. Грех с ней случился большой, но про тот грех весь Псков знал, а вот про Агниин — немногие. Архипу, однако, известно всё было. Пировал он раз с настоятелем неким, а тот и пожаловался, что сын его тайно на две семьи живет. И всё бы ничего, да сын сам — настоятель в Покровском храме в Довмонтовом городе. Хоть имени Агнииного и названо не было, но Архип как-то косвенно догадался и припугнул ее, будто митрополиту челобитную подаст. Тогда и согласилась она.
Ведьма буквы знала, но дочка грамотней была: отец незаконный потехи ради по требнику ее обучил. Вызвала мать дочку и велела заклятие такое-то по порядку из Княжеской грамоты переписать. Архип подумал тогда, что это в честь Всеслава Брячиславича грамота названа так: не сразу смекнул, о каком князе речь.
Замысел родился у него хитрый, и в монастырь Иоанна Предтечи он той же ночью полез: в храме спрятался, обмотался холстиной белой, из-за колонны выпрыгнул перед инокинями, дурочками несчастными, да мором грядущим давай стращать! «Аз есмь Христос», — говорит им. Ну, а назвался Христосом, значит Христос и есть! А каков ликом сам, до того дела нет! На Седьмых Небесах он, что ль, Господи прости, одряхлел так?! — во время своего рассказа завозмущался священник. — Сказал им Архип, в Христа ряженый, что для того, чтоб избежать нового поветрия, церковь надо выбрать какую не жалко и всех псковских ведьм в ней заживо сжечь.
Слова Иисуса явленного скоро по городу разнеслись, каждый пскович их словно своими ушами услышал. А что же? Боялись, помнили люди мор великий — мало лет прошло. На вече крик подняли, да епархия невинных женщин казнить не велела. Тогда-то Архип сам на зачинщиков вышел да церковь свою к услугам предложил. Опасался, что дюжину не наберут. А как к храму, говорит, явился в назначенную ночь — остолбенел! Народу больше, чем в Пасху! От светочей как днем светло! Боялся, что прежде обряда ненароком церковь попалят.