Один мужик ажно из Борисовичей свою тещу привез. Та, горемычная, сидит в телеге, не разумеет: «Зачем приехали? Какая такая ярмарка ночью?» Другой двух девчушек тащит, мала малой меньше. «Сестры мои, — святому отцу сообщает, — давно мною в волшбе замечены. Как батюшка помер, спутались с силой нечистой». Какой с них грех, с малявок, спаси Господи?! А братец молвит: «Семь лет одной в том году сполнилось, а другой — в позатом, грешницы нарочитые. Ворожеи в живых не оставляй». Семь лет — это срок, после которого в старину человек переставал неразумным считаться и за грехи свои должен был отвечать, — пояснил рассказчик. — Ясно, что неправду про девчачью ворожбу злодей говорил. По обычаю людскому должен был он после батюшкиной смерти позаботиться о сестрицах, приданное собрать к свадьбе, ну а тут подвернулся повод избавиться сразу от обеих. Так же, как другому с тещей, чтоб не кормить старуху.
Архипу для обряда женщины были нужны, именно в плотском смысле. Вдовиц всё больше брал да тех, про кого точно знал. Из молодых одна Агниина дочка в храм вошла. Как поняла, что будет, завопила, омочилась даже. Пожалел, говорит Архип, что не отпустил ее, но поздно было. Другие одиннадцать тоже кричать начали. Испугался казнитель, что народ дрогнет. Да не дрогнули, — Георгий вздохнул и устало прислонился к больничной стене, окрашенной зеленой краской.
— Удивительно, что ликантропия, как у прочих, у него от этого от заклятья не развилась, — через несколько секунд нарушил молчание Точкин.
— Отчего же не развилась? Развилась, — священник сглотнул пересохшим горлом. — Да сумел он и эту хворь перехитрить. «Спас, — рассказывает, — жизнь свою чрез злодейство ужасное, да что теперь делать с жизнью оной не ведаю». Грех наперво решил замолить. В скит лесной за сотню верст от Пскова ушел, землянку вырыл да семь лет там постился грибами с ягодами. Людей не встречал все годы, только зверье одно, да слышит вдруг голосок детский, тоненький: «Дедушка пресвятой, не видал ли овечи моей? — спрашивает отрок. — Агница белая, в лес побегла, день-деньской ищу». «Видал, — ему Архип отвечает, — залазь в пещеру мою».
Сам не понял он, как пастушонка того сожрал. Больше него испугался. Сначала подумал, что от поста семилетнего утроба сама собой разговеться решила, а потом глядь на руки: в крови они, конечно, но это не самое страшное, а самое страшное, что в шерсти серой звериной. Через три дня только волос сошел.
Стал потихоньку вызнавать, кто от сей напасти его избавить сможет. Городок там был, Котельно звался, от нынешнего Новоржева дело было невдалеке. Церквушка в Котельно стояла, да что проку к попу идти, коли сам поп? Знахарь в городишке еще дряхлый жил. К нему и явился Архип да поведал всю правду, а ведун ему отвечает: «Сам же в молитве к Владимиру Черному клялся, что от образа Божьего отрекаешься. А ежели образ выйдет, то останется что́? То-то же!» Стал его Архип пытать, как волколачества ему избежать. «Это вон Всеслав Брячиславич любезный, — говорит, — на свою пущу триста лет наглядеться не может, а мне под елкою охоты срать нет. Неужто ничего сделать нельзя?»
И вот что старик сказал ему: заклятьем особым можно в себе этого зверя удержать, но простому человеку то недоступно, а колдуну только, и предложил он Архипу учеником его стать. Знахарь сам свою выгоду имел. Три дочери у него было, а сыновей Господь не дал. Дар же колдовской мужчинам по мужской линии передается, а женщинам — по женской. Если нет сына у колдуна, то надо найти кого-то, чтобы этот дар передарить, иначе смерть дюже лютою будет. Так он и оставил Архипа-старика при себе на побегушках. А как отошел учитель, стал ученик вместо него людей лечить да прочее всякое делать.
Скоро сгорел Котельно. Горожане бывшие начали новое место выбирать, где отстроиться, а Архип решил в Дубков перебраться. Следующие сто лет там прожил. Оттуда во Врев переехал, и во Вреве встречу имел со знаменитым псковским юродивым Христа ради. Слыхали, наверное, про Николая нашего Блаженного? Он кинул в Ивана Грозного кусок сырого мяса да тем псковичей от правежа уберег. — Точкин кивнул. — Вот Архип это на себя принимал. Рассказывал, что не простое это мясо было, а им заговоренное. За сто верст к нему во Врев юрода за говядиной сей привезли, целую экспедицию псковские богачи снарядили.
Через десять лет король польский Стефан Баторий осадил Псков. Из Москвы на помощь сюда направлен был воевода Василий Шуйский. Про колдуна вревского уже слухами вся Псковщина полнилась, и якобы изволил воевода его посетить по дороге: вдруг чего дельное посоветует. Ларь монет ему золотых дал, а Архип взамен — икону волшебную, Покров Богородицын. Сказал, чтоб на стене ее держали, когда паны ясновельможные полезут. «Так, — мол, хвастается, — во второй раз я Псков спас».