Врев оскудел во время смутное, тогда в Воронич он перебрался, оттуда — в Велье, это уже с Пушкинскими горами недалеко. Про то другую басню сказывал. «Случилось, — говорит, — мне Пушкина Александра Сергеевича, пиита великого русского, от пианства лечить». Мол, няня его любимая Арина Родионовна в Михайловском под старость спилась совсем. А, когда воспитанника из Петербурга в поместье к ней сослали, то и он вместе с нею начал за воротник закладывать, да во всю горькую. В Новоржев из своего Михайловского в карты ходил играть к барину тамошнему. В народе даже потом поверье пошло, что от Пушкинских Гор до Новоржева дорога кривая как раз от того, что возвращался он с этих карт во хмелю.
— Велье — это деревня в Пушкиногорском районе? — уточнил у священника Николай.
— Нынче деревня, а в старину большой город был. Сейчас там только вал от городища остался, под ним крепостная стена похоронена. Будете в тех краях — поглядите. Врев в маленькую деревеньку превратился. Котельно сгорел, как известно, дотла, а, что с Вороничем и с Дубковым сталось, неизвестно. «Каждый человеком может быть, да цена за это своя у каждого», — такое услышал я от Архипа. Не признался он только, какая цена лично ему назначена была и что за обряд такой, который ему учитель-колдун передал. Но только пустели грады на Псковщине один за другим. Вон и с «Красной Русью» что сталось!
Где Архип обе войны пересидел да потом профессию получил, этого я не узнал от него. Только в колхозе он уже в конце 70-х появился: в машинно-тракторный парк работать устроился, а в усадьбе квартиру получил, чтобы к белому болотцу своему быть поближе.
«Последняя белая топь на всю Псковщину уцелела. Других нет. Уезжай отсюда и ставь храмину свою в месте ином, и будет тебе благословение и мое, и Всевышнего», — говорит мне и глазами на меня так по-волчьи зыркает. Сижу пред ним на одреце его, знамением себя крестным осеняю, а этот Мафусаил нечистый будто дразнится — и тоже давай в такт кресты на грудь класть, каждое движение мое повторяет! Словно в зеркале я в каком сатанинском отражаюсь! Ужас меня объял, но Бог крепости дал: «Не поеду, — ему отвечаю, — никуда, иссохнуть должна болотина эта, да и ты вместе с ней», — на «ты» я уже перешел с ним после услышанного всего. Он схоронился в уборную вроде как, а возвращается с рублем золотым старинным. «Держи, — дает, — вот тебе копеечка на дорожку». Не взял я его рубля и ушел.
После беседы этой решил я в епархию поехать в Псков и родных с собой взял, побоялся одних оставлять. Поведал в епархии про Архипа. «Понимаю, что непросто, — говорю, — но надо в Архиерейский собор прошение подавать да извергать из сана волколака нечистого». А они мне: «Ты посмотри вокруг! Страна бурлит, вера христианская возрождается, купола на Святой Троице златом как встарь кроют, а тут ты со сказками своими про Кащея Бессмертного да серого волка! Люди — образованные нынче. Что о Церкви православной скажут?» Еще и отца мне моего, что совсем уже неприлично, припомнили: «Всю митрополию, — мол, — своим мракобесьем позорил, так что и в Ленинграде, и в Прибалтике всей издевались, бесогоном скопским за глаза называли. По его стопам пойдешь?» — спрашивают.
Не сдаюсь: «По Христовым стопам пойду», — отвечаю. Еще перед епархией я на Завеличье к старцу Афанасию заехал — батюшку он моего крестил и всю жизнь духовником ему был. Каждому слову моему отец Афанасий поверил, еще и совет дал: коль извести такого волколака задумаешь, в сердце ему острие серебряное воткни, кованое только чтоб было — не литое.
Пересказал я его совет и благословения испросил — а они, в епархии, давай хохотать! Один еще, низенький среди них такой был, Ван Хельсингом обозвал: персонаж это литературный из романа про вампиров, «Дракула» назывался — все его в перестройку читали. Послушал я их смех и понял, что без пользы всё это, ничего не добьюсь. Ушел, не то чтобы дверью хлопнувши, но перекреститься «забыл».
В Пскове у нас с Таней квартира была двухкомнатная, с удобствами, от тещи с тестем, Царствие им Небесное, в наследство перешла. Он монтером на подстанции всю жизнь отработал, вот ему к пенсии электросети жилье и выделили: на Нарвской улице домик двухэтажный кирпичный, от ипподрома через перекресток. Там ночевать остались.
В «Красной Руси» я бдел, а тут расслабился, как говорится: не поедет же он, думаю, в Псков за мной. Да ночью проснулся от того, что окно ударило. Гляжу — рама открыта! Подбежал я к окну — а во дворе уже «Козел» заводится. Что делать?! Через подоконник прямо за ним перемахнул — и догонять!