— Здесь в районе где-то село Вишенка есть. Не подскажете, как добраться?
Перед их лавкой стояла девушка, неизвестно откуда появившаяся вечером после ужина в коридоре мужского отделения больницы. Она была очень хороша собой и дюжего роста: если навскидку, на полголовы выше отца Георгия, самого высокого из троицы. На гостье была шуба необычного фасона, надетая словно наизнанку, мехом внутрь, и бывшая ей вдобавок не по размеру: нелепое одеяние только-только прикрывало нагие бедра. На полу она стояла босиком.
Первым нашелся Лучезар-Алексей:
— Вы записали неверно: это не село, а садовое товарищество.
— Садовое товарищество?
— Садовое товарищество, — подтвердил он. — У нас в соседней «Псковитянке» дачный участок, у меня и у родителей. Вам для чего в «Вишенку» надо?
— Там клиент наш поселился. Раньше он в колхозной усадьбе жил, а потом пожгли его, вот и перебрался на дачу, получается. С трудом адрес разыскали.
— А для чего разыскивали? — в разговор вступил Точкин.
— У него договор по страхованию жизни закончился, навестить надо.
— Вам по Гдовской трассе на город ехать нужно, километра три-четыре, перед Струковым направо поворот будет, то есть, налево. Это, в смысле, если из Пскова ехать, то направо, — стал объяснять Алексей, запинаясь и стараясь не смотреть на голые бедра собеседницы в нескольких сантиметрах перед своим лицом. — Продлевать договор собираетесь?
— У нас пролонгация не предусмотрена, — раздалось в ответ похолодевшим тоном.
Николай с отцом Георгием одновременно задрали головы и пристально вгляделись ей в лицо, потом подняли глаза выше и увидели кончики рожек, похожих на козлиные, которые торчали из пышной копны волос.
Георгий рывком сунул руку под «адидасовскую» кофту за нательным крестом, но тут же был сбит на пол с больничной скамейки пудовой оплеухой. Следующим ударом она зафутболила несчастного под лавку. Язычник Алексей сидя закрылся руками и забормотал: «Щедры Велесе, Зри на ны с небеси. Житом одари, Поле возроди, Благо дари веси...»
На шум в коридоре показался лысый красномордый санитар. При виде внеурочной посетительницы он состроил деловое лицо:
— Женщина! У нас часы для посе... — Он не договорил. Взгляд упал сначала на босые ступни девушки, а затем переместился на низвергнутого отца Георгия под лавкой.
Без предупреждения он напрыгнул сзади на незваную гостью, но тотчас оказался на полу в руках с шубой, лишившись которой, девушка осталась совершенно голой.
Санитар стоял на карачках. Амазонка наклонилась, схватила его обеими руками за мясистый затылок и приложила лицом о кромку скамьи. Раздался треск ломающихся зубов. Лежавший под скамьей Георгий всхлипнул.
Точкин в своем красном спортивном костюме с пустой кружкой на коленях сидел на лавке и молча наблюдал за происходящим. Нагая красавица одарила его лукавым взглядом, развернулась и вальяжной походкой прошлась до окна с решеткой в конце больничного коридора.
Там она с ногами забралась на широкий подоконник и, устроившись поудобнее, вдруг запела песню на древний народный мотив, который легонько выбивала ладонями по голым бедрам. Не то чтобы сам голос певицы, дьявольски прекрасный, но скорее его интонация показалась Точкину смутно знакомой, но откуда именно, он вспомнить не смог:
Ехал по свету вещий Владимир, Добрый князь поднебесного мира. Ехал лесом, и ехал болотом, Ехал полем, и лугом, и пашней. Умилялся забавам звериным, Любовался полетом птичьим Да повадкой предивных гадов. Вдруг въезжает в селенье и чует Смрад, как будто в уборную въехал, Мерзость зрит, что раззрится нескоро. «Кто ж, — гадает, — устроил такое?» Малоумны лихие селяне, Своим обликом вони не краше, В князя светлого пальцами тычут Да всё ржут как на что-то смешное. Светлый лик закрывая десницей, Князь спешит поскорее проехать, Только слышит вдруг вопль несчастный, Видит бабу и видит собаку, Древо, сук, и веревку с петлею, И собачьи несчастные очи. Тут же спешился вещий Владимир: «Ты за что же казнишь горемыку? Ведь любила тебя как родную Да служила верою-правдой, Охраняла от всякого татя И, глядишь, от кого и похуже?» А в ответ: «Послужила — и будет, Полюбила — полюбит другая. Уж хромая она да глухая, Сам ли будешь кормить оглоедку?» Не два волка в селеньи грызутся, Князь Владимир и баба бранятся: «Злом единым питаете души, Только в подлости вам и потеха! Вероломное, скверное племя! Гаже твари на свете не сыщешь!» А у бабы детей той без счету, Все некормлены да неумыты, Средних старшие бьют кулаками, Те вопят так, что слушать несносно. Младший рьяно на битву взирает И с горшка лютым смехом хохочет. С-под младенца сосуд злосмородный Мать взяла да извергнула в очи Князю древнего мира под солнцем. Стал искать он, чем утереться. Не нашел, и у бабы не спросишь. Осерчал еще боле премудрый. Ликом сделался грозен, как туча, И в зеницах перу́ны сверкают. А обидчице только смешнее: «Не по нраву, что ль, князь, угощенье?» «Слать войну и вражду вам не буду — Ей князь мира сего отвечает. — На то злобы своей вам довольно, Но найду, чем иным вас потешить, Не забудете дар мой вовеки!» — Молвил так, ногу в стремя закинул И собаку позвал за собою. Только гость за околицей скрылся, Замечает на месте, где был он, Баба дивный ларец самоцветный: «Видно, — думает, — всадник потешный, Обуянный немощною злобой, Свой сундук позабыл ненароком», — Потянулась и ларь распахнула Жадно баба, не чуя лукавства. А под крышкою — скорби, болезни, Лютый голод, пожары, да черти, Да нетленный березовый свиток, Волошбой заповедной исчертан: «Буде надобе что, обратитесь, Всё исполню за плату ничтожну». Разбежалися черти по баням, Запылали пожары по избам, Разползлися глады и моры По селениям, ху́торам, градам. Скорбь увидя да ужас великий, Догадалась она, завопила: «Будь же Богом проклят ты, черный, Супостат человечьего рода!» С той поры князь вещий Владимир У людей прозывается Черный. А коль сраный горшок упомянут, То еще добавляют: нечистый.