Придвинувшись к столу, Хлебников плеснул себе в стакан из ближайшей бутылки. Жадно глотая, выпил, утер мокрый рот ладонью. Рывком поднялся на ноги.
— Хватит, заканчивай этот цирк!
Что ж, заканчивать, так заканчивать! Прости, Господи, неразумного раба твоего! Совесть, Батон, меня мучить не будет, но свечечку за упокой твоей души, можешь рассчитывать, поставлю. Потянул на себя курок. Глаза Хлебникова округлились, умолкнув на полуслове, он, как завороженный, смотрел за движением моего указательного пальца.
Грохнул выстрел. Хлебников пошатнулся, схватился рукой за сердце. Рухнул на подушки дивана. Дернулся, захрипел. Из под ладони струйкой стекала кровь. Красное пятно на рубашке расползалось. Я и сам едва держался на ногах так мне было худо. Стараясь не смотреть на безжизненное тело, достал зачем-то фланелевую тряпочку и завернул в нее пистолет. Убрал в карман и начал, пятясь, отступать. На белом ворсистом ковре оставались грязные следы, тут же валялась маленькая гильза. Я ее подобрал. Озноб колотил с такой силой, что стучали зубы, перед глазами плавали круги. Повернулся, сгибаясь под навалившейся разом тяжестью, сделал несколько шагов к двери. Свое отразившееся в зеркале лицо не узнал, таким оно было перекошенным, взгляд диким. Может быть когда-нибудь потом мне удастся восстановить в памяти эти минуты, но пока я ничего не чувствовал и вряд ли был способен соображать. Взялся за массивную бронзовую ручку и — о ужас, волосы на голове зашевелились — за моей спиной раздался шорох! Замер, превратившись в соляной столб. Обернуться не посмел. Воровски, через плечо, бросил быстрый взгляд назад…
Хлебников сидел на диване и промокал салфеткой пятно на рубашке. Выражение его лица в свете лампы было сосредоточенным. Словно в повторяющемся кошмаре я потащил из кармана браунинг. Испуг прошел, его место, в другое время это меня бы удивило, заняла холодная решимость. Мысли шли в ритме колотившего в виски пульса: звук выстрела на улице не слышен! стрелять в голову! несколько раз! Вернулся к стеклянному столу. Расстояние метра полтора, не промахнусь. Вскинул руку с пистолетом…
Не отрываясь от своего занятия, Хлебников поднял на меня глаза и улыбнулся. Собственное убийство не заставило его протрезветь.
— Пустое, Стэнли, патроны холостые! Неужели ты думаешь, Нелидов позволил бы тебе меня замочить? Дед, слов нет, забавный, — продолжал он, заканчивая обрабатывать пятно, — только больной, как все они, на голову. Накрапал стишок и думает, что изменит мир. Просил меня помочь опубликовать и, ты знаешь, я согласился. Если бы отказался, хрен бы он одолжил тебе пушку. Деньги предлагал, не берет! Хорошо хоть по ходу разговора заспорили. Представляешь, принялся меня убеждать, что ты не выстрелишь! Азартен, как все хорошие сыщики, хлебом не корми дай только побиться об заклад… — бросил салфетку на стол и сладко потянулся. — С него коньяк! Ну а кровь, сам видишь, бутафорская. По моему сценарию снимается кино, так у них этого добра пруд пруди…
Я смотрел на него, не понимая что он говорит. В голове мешалось, слова громоздились одно на другое, не неся смысла. Горела лампа, в камине потрескивали дрова, но все это было в каком-то другом мире. Хлебников смеялся, жестикулировал, потом оказался рядом, приобняв одной рукой за плечи, другой стал отнимать пистолет.
— Отдай, Стэнли, он тебе больше не понадобится!
Меня начало выворачивать наизнанку. Каждая клеточка тела предательски вибрировала. Где-то в глубине на высокой ноте дрожала готовая лопнуть струна. Где я? Что со мной? Что здесь делаю?.. Резиновые перчатки жгли руки, я стал их с остервенением срывать, изодрал в клочья. Хлебников уже усаживал меня на диван, в моей ладони очутился стакан. Неизвестно когда и откуда в комнате появились люди. Я узнал Грабовичей. Передо мной на коленях стояла Алена, старалась помочь мне поднести руку ко рту.
— Выпей, Стэнли, тебе сразу полегчает!
Я выпил. Жидкость обожгла. Словно вырубленный из цельного куска льда, я начал оттаивать. Смотрел на Лену и пытался ответить на ее улыбку. Она провела ладонью по моим волосам.
— Ничего страшного не произошло, ты среди друзей.
Вторая порция коньяка прокатилась по телу волной. Губы онемели, я пил его маленькими глоточками, чувствуя, как по подбородку стекает струйка. Лоб покрылся испариной, я вытер лицо платком. Немного поодаль с рюмками в руках замерли Изольда и профессор. На меня обрушилось понимание случившегося. Стало больно, очень больно, и почему-то стыдно. Хлебников смотрел оценивающе, словно доктор, желающий знать, насколько плох пациент. А тот был нехорош! Придя к какому-то решению, Батон отобрал у меня стакан и сунул в пальцы сигарету. Первая же затяжка отправила меня в состояние гроги, картинка перед глазами дрогнула и пошла по кругу. Краска бросилась в лицо и вдруг стало так жарко, что я поспешил расстегнуть куртку.