— Всё ещё утверждаешь, что он тебя не знает? — спросил ты хрипло.
— Какая разница, Артём? — выдохнула я.
Я ждала реакции на выпад. Хотелось чего-нибудь саднящего, царапающего душу, чтобы можно было легко вернуться в тщательно выстроенную реальность без тебя.
— О чём думаешь? — поинтересовался ты, и в голосе прозвучала усталость.
— Мне нужно в душ, — бросила я, понимая, что сейчас я точно попала в цель.
Ты явно решил, что мне потребовалось смыть каждое твоё прикосновение, каждый отпечаток, оставленный пальцами, губами, колючей щетиной. Но никакая вода не растворила бы то, что давно проникло в кровь и медленно растекалось по венам.
— Пошла вон, — прошипел ты, но не сделал ни шага, чтобы отдалиться.
Что я должна была сделать? Оттолкнуть мучителя, поправляющего подол моего жаккардового платья? Потерять равновесие в борьбе с тем, кто намного сильнее? Я уже стреляла в тебя однажды, хоть и не пулей, а словами, поданным заявлением о разводе, и расплачивалась чувством вины. Перед глазами вновь и вновь всплывали картины того злополучного вечера, когда ты понял, что я решила покончить с нашим браком. И ты справился. Ты всегда справлялся со всем, что я вытворяла.
— Ты меня когда-нибудь простишь? — спросила я, вывернувшись из сладостного плена рук.
Может, со стороны вопрос и выглядел признанием моего падения, но хотелось знать, когда мы станем друг для друга… Кем?
— А ты как думаешь?
Я вздохнула, понимая, что больше не была твоим счастьем. Став катализатором ненависти, я потеряла всякое право находиться рядом и боялась, что его обретет кто-то другой. Быть последней — лишь моя прерогатива, как бы эгоистично это ни звучало. Я понятия не имела, как избавиться от чувства собственничества. Оно разъедало изнутри, превращало чувства к другим в кремень. Ни к кому не тянуло. Ты был единственным, кто мог вознести до небес, за секунды опустить до земли и давить, эмоционально давить всем своим существом.
Прищурившись, ты наблюдал, как я попятилась к двери и выскочила в коридор. Я слышала, как ты звал меня по имени, спускаясь следом по лестнице, но не собиралась оборачиваться и в спешке села в первое такси.
Мы бесцельно колесили по городу до самого вечера, пока я не назвала адрес. Твой адрес. Твоей бывшей холостяцкой квартиры. Ты запретил мне там появляться, но так и не забрал ключи. Когда я вошла в помещение, ты сидел в полумраке кухни и потягивал из бокала какой-то напиток.
— Разве я разрешал приходить? — задал ты мне вопрос.
— Нет.
— Подойди.
Я сделала шаг вперёд, но тут же осеклась и остановилась.
— Ты должна подходить, когда я прошу, — произнёс ты приказным тоном, но, увидев моё замешательство, добавил: — Не волнуйся. Никому не позволено тебя обижать.
— Кроме тебя самого, — парировала я.
— Кроме меня самого, — нехотя согласился ты.
Ты медленно поднялся и приблизился. На этот раз в твоих действиях не было ярости. Была лишь холодная решимость. Ты вновь коснулся моей шеи, потом дотронулся до застёжки платья. Я не сопротивлялась. Не было сил, да и не хотелось. Это была другая сторона нашей войны: тихая, почти нежная в своём разрушительном намерении. Ты раздевал меня медленно, словно разворачивая хрупкий подарок. Каждое прикосновение было лаской, напоминанием о том, что тебе до сих пор известна каждая моя тайна, каждая реакция. Когда ты губами дотронулся до моего плеча, я вздрогнула, но не от страха, а от узнавания, от того, как моё тело, вопреки всем запретам разума, откликалось на тебя как на единственный известный ему источник наслаждения. Мы присели на старый диван, и в полумраке комнаты, под отражениями уличных фонарей на потолке, вновь потеряли счёт времени и реальности. Это было не примирение, а продолжение того же разговора на единственном языке, который между нами ещё оставался: языке взаимного уничтожения и подтверждения того, что мы ещё живы. А потом я сидела у тебя на коленях, смотрела на твой профиль, на ресницы, отбрасывающие тени на щёки, и думала, что нет на свете ничего более знакомого и одновременно более недосягаемого.