И вот теперь внутри меня сидела твоя часть. Она была чужеродной и в то же время ужасающе родной. Как вирус. Как память. Как приговор.
Глава 3.
Больничные коридоры постепенно отступали за спиной, оставляя после себя въевшийся в кожу, волосы, одежду беспощадный запах лекарств. Я плохо орудовала костылями и направлялась к выходу с черепашьей скоростью. Если честно, безумно боялась упасть на скользком паркете и заработать дополнительную парочку травм. В ушах пульсировало от прилагаемых мною усилий, и всё тело ныло от боли, не заглушённой до конца таблетками.
Ты неспеша шёл впереди меня на расстоянии метра и не оглядывался. Твои ровные, уверенно отмеряющие пространство шаги звучали для меня как укор. Каждое твоё движение отдавалось во мне эхом собственной беспомощности, и я ненавидела её так же сильно, как тебя.
Мы миновали стойку регистратуры, где медсестра улыбнулась тебе, а ты лишь кивнул, не останавливаясь. Двери главного входа автоматически раздвинулись, и на нас обрушился влажный холодный воздух Лейтона. Я замерла на верхней ступеньке лестницы, глядя на широкие плиты подъездной дорожки. Расстояние до твоей машины, припаркованной у тротуара, внезапно представилось непроходимой пустыней.
Ты обернулся, скользнул взглядом по моим костылям, по лицу, искажённому гримасой концентрации и боли, и в уголках твоих глаз что-то промелькнуло. Это было не сочувствие. Нет. Скорее, холодное раздражение, смешанное с вынужденной ответственностью за неудобный груз.
— Предлагал же кресло-каталку, — произнёс ты без интонации, — но гордость дороже здравого смысла.
— Сама справлюсь, — выдавила я, впиваясь взглядом в неровность между плитами.
— Пробуй, — ты хмыкнул, и этот звук был хуже любой насмешки.
Мой первый шаг со ступеньки был прыжком в неизвестность. Костыль съехал, резиновый наконечник противно заскрипел по поверхности камня, а сердце ушло в пятки. Я судорожно уцепилась за второй костыль, чувствуя, как холодный пот выступил на лбу. С каждым шагом усталость брала верх над рисованной невозмутимостью. Слово сорвалось с моих губ тихо, почти стыдливо:
— Артём.
Ты замер на секунду, а потом, не сказав ни слова и в два счёта преодолев расстояние между нами, взял меня на руки. Мир резко качнулся, и я инстинктивно вцепилась в твой пиджак.
— Предупреждаю, я иду на подобные уступки в первый и в последний раз, — произнёс ты, не глядя на меня и направляясь к машине. — Сама виновата — сама и разгребай, учись ходить, учись падать, учись вставать.
Ты усадил меня на заднее сиденье Мазды, бросил костыли рядом и захлопнул дверь. Я слабо представляла, что значит твои слова «в последний раз», если нам предстояло жить вместе как минимум три недели.
Мы ехали молча. Дождь начал накрапывать, и ты включил дворники, заставив их метаться по лобовому стеклу и стирать серый мир за окном в размазанные акварельные пятна. Я смотрела на усилившийся дождь, а внутри бушевал собственный ураган. Слова «ген», «маркер», «код» кружились в голове безумным хороводом, натыкаясь на обломки воспоминаний, на старую боль, на невероятность происходящего. Как, когда, кто это с нами сделал? Вопросы бились как птицы в стеклянной клетке и не находили выхода.
Ты свернул с центральной улицы Лейтона и подъехал к современному минималистичному дому. Он выглядел таким же бездушным и совершенным, как ты сам.
— Можешь остаться в машине до утра, если хочешь, — произнёс ты, — или попробовать добраться до двери.
Это был вызов, чистой воды вызов. Я молча потянулась к костылям. Процесс выхода из автомобиля оказался ещё унизительнее, чем посадка. Я наступала на сырой гравий, едва удерживая равновесие, а ты уже стоял у входной двери, открывая её картой-ключом. Ты не помогал. Ты ждал. И в этом ожидании была вся суть нашей новой роли: смотритель и объект наблюдения, хладнокровный стражник и подопечная, которая должна научиться ходить сама, иначе не выживет.