— По–моему, об этом уже было сказано, и я уже написал.
— А разве плохо повторить еще раз? Мой муж, ты же знаешь, глуховат, и ему надо повторять несколько раз одно и то же, чтобы он что–нибудь понял. Ты же сам видишь, я уже третий раз говорю ему в своих письмах о баране, а баран до сих пор преспокойно живет у нас. Да еще выщипал всю траву вокруг нашего дома. Теперь к соседскому подбирается. К счастью, у соседей своего барана нету. Но ведь им же завидно: во–первых, у них вообще барана нет, во–вторых, наш баран щиплет их траву, и наконец, они не знают, перепадет ли им кусок мяса, когда мы зарежем барана.
— Я не сомневаюсь, что вы с ними поделитесь. Вы же такая добрая! А из–за травы им нечего беспокоиться, они еще должны вас благодарить: вокруг ихнего жилья небось чисто стало из–за вашего барана. А потом, если у них нет своего барана, то с какой стати они будут вам завидовать? Стоит им попросить своих родственников или просто кого–нибудь из деревни, и баран у них будет.
— Но они не едят баранины.
— Почему?
— По–моему, им запрещает их религия. Хозяин сам однажды сказал мне: «Хоть мы не едим баранины, но я все равно вашему барану все ноги переломаю».
— Ты хочешь, чтобы я и об этом написал твоему мужу?
— Да. Скажи ему, что сосед грозился прикончить нашего барана. И скажи ему еще, что сам Мусса, если узнает об этом, будет очень недоволен.. Пусть он поскорее даст ответ, что же нам делать.
— Кто? Мусса?
— Да нет! Габра! Скажи ему, пусть он разрешит нам зарезать барана. И скажет, как его поделить: кому отдать голову? Для кого оставить грудинку? Кто должен взять шкуру? И слитую кровь куда деть? Скажи ему еще, что вернулся его дядя Ясса, пусть он ему напишет. Скажи, что дети, благодарение аллаху, чувствуют себя хорошо. И я тоже чувствую себя хорошо, благодарение аллаху. Все.
На небольшом пятачке, под манговыми деревьями, между дворцом Правосудия и крупным торговым центром, где расположены магазины Левентиса, сидели писари, которых наш век наградил пишущими машинками. Было их человек шесть или семь, и каждый выбрал себе в тени такое местечко, что солнце не могло до него добраться ни утром, ни в полдень, ни вечером. Плохими днями были только те, когда шел дождь. А в остальное время они преспокойно работали на свежем воздухе. Целыми днями на маленьких портативных машинках они отстукивали за плату всевозможные послания от лиц, не знавших грамоты. Печатающие на машинке — а печатали только мужчины — считались людьми весьма образованными. Посудите сами, ведь такие же, как они, работают в государственных и частных конторах. Но работа, которая в учреждениях проходила обычно под строгим наблюдением начальника, у писарей приобретала характер свободной профессии. Просто блестящая идея — и кто только до нее додумался — печатать на машинке и все время сидеть на свежем воздухе!
Вот взгляните сами!
На маленьком столике стоит пишущая машинка, перед ней сидит мужчина, и первая его забота сохранить важный вид, для чего он аккуратно без улыбки на черном лице оседлывает свой широкий нос очками, нацепляет шляпу, тоже часть туалета, необходимую для такого рода деятельности, хотя при столь удобном местоположении, в тени манговых деревьев, этого ничуть не требуется.
Рядом с машинкой лежит пачка бумаги, чем–нибудь прикрытая на случай дождя. Копирка здесь не нужна, так как никто не требует копии своего письма.
Клиент садится напротив этого так называемого уличного писаря в кресло, но кресло без подлокотников, призывающее клиента забыть на время все другие заботы. И работа начинается.
— Кому будешь писать?
— Своему жениху.
— Как его зовут?
— Спио.
— Где он находится?
— На севере, в Тамале.
— Что он там делает?
— Не знаю.
— Зато мне это знать надо, иначе твое письмо не дойдет.
— Но я же тебе говорю, не знаю, что он там делает. |По–моему, работает в каком–то учреждении, но в каком точно, не знаю. Погоди–ка, у меня есть его письмо. Может быть, там и адрес написан?
Эдна судорожно порылась в сумочке и вытащила оттуда конверт. Первый раз она собралась написать письмо, чтобы послать его Спио, которого после дела Амиофи перевели работать на север страны. Никогда еще не приходилось ей писать письма, и поэтому она ужасно волновалась. Ладно, с помощью уличного писаря удастся скрыть свою неграмотность. Но сможет ли она сама высказать все то, что так хотелось вложить в письмо? Вот вам и первое препятствие — адрес Спио. По писарь действительно обнаружил адрес на конверте, который протянула ему Эдна. Эдна с облегчением вздохнула. Первое испытание позади! Писарь уже печатал адрес Спио, ударяя по клавишам машинки двумя, не слишком–то послушными, пальцами. Надо сказать, что на первую премию в конкурсе на скорость печатания на машинке «уличные писари» никогда и не претендовали. А отсюда и та медлительность, с какой писались письма под манговыми деревьями тропической Африки этими писарями, взявшими на себя труд излагать на белой бумаге мысли чернокожих клиентов. Если бы еще эта медлительность искупалась точностью передачи мыслей диктующего! Но куда там! Вечные и, увы, непоправимые искажения смысла в корреспонденции честного люда сеяли между ними раздоры, порождая настоящие заговоры и тем самым подрывая доверие к самой профессии уличного писаря, однако весьма полезной в те времена, когда половина населения страны была еще неграмотной.