Поэтому г-жа Смит, увидев выражение моего лица, спросила:
— Похоже, хорошая новость, дорогой зять?
— Да, матушка, замечательная: в этом письме меня извещают, что в субботу мне предоставят место и что с этой минуты мне не о чем беспокоиться.
И я передал письмо Дженни, которая прочла его и так же, как я, улыбнулась.
Так что наши бедные родители расстались с нами совершенно спокойные.
Распрощавшись с ними, я без малейшего промедления принялся писать ответ г-ну Дженкинсу.
Проводив отца и мать, Дженни застала меня за составлением письма; она не ошиблась, предположив, что я пишу ответ на письмо судьи.
Она оперлась на спинку моего стула и из-за моего плеча читала то, что я пишу.
Я сообщал г-ну Дженкинсу, что готов в ближайшую субботу постучаться в дверь долговой тюрьмы, и просил его принять мою благодарность за его добрые слова обо мне.
Поставив под письмом свою подпись, я приготовился его запечатать, и тут Дженни протянула мне только что отложенное перо и сказала:
— Любимый мой Уильям, ты кое-что забыл.
— Что?
— Спросить, пустят ли меня в тюрьму вместе с тобой? Я обернулся: слезы затуманили мои глаза и, взяв обе руки Дженни, я горячо их поцеловал.
— Ты — в тюрьме, моя Дженни! — вырвалось у меня. — Ты — в заключении! Ты — без воздуха, без цветов, без солнца! Это невозможно!
— Разве я не твоя жена, мой любимый, и разве мое место не там, где ты?
— Дженни, повторяю тебе: ты этого не выдержишь!
— Уж не думаешь ли ты, что я перенесу разлуку с тобой? Неужели ты считаешь, дорогой мой Уильям, что ты мне меньше нужен, нежели воздух, цветы и солнце? Напиши, мой друг, напиши и попроси у этого доброго господина Дженкинса местечко для меня в твоей тюрьме.
Я взял перо у Дженни и дописал то, о чем она просила.
О Петрус, Петрус, великий философ! Философ, оставшийся холостяком, чтобы не изменить философии, верите ли Вы, что Ваша ученая и добродетельная владычица в таких обстоятельствах, в каких оказался я, даст Вам утешение, равное тому, что дала мне Дженни?
Нет, и я заявляю: разве существует истинное несчастье, если Господь дозволяет перенести его вдвоем?
Шли дни, а в нашем положении ничего не менялось; я написал Вам, дорогой мой Петрус, в то же самое время, что и судье г-ну Дженкинсу, но мог ли я отныне надеяться на Вас и на Вашего брата?!
Приход — вот то, чего я желал. Но теперь зачем мне этот приход?
Разве смог бы он избавить меня от тюрьмы?
Положению узника соответствуют лишь философия или смирение.
Будучи священником, я надеялся подняться выше науки, я надеялся возвыситься до добродетели.
В пятницу мы отправились попрощаться с г-жой и г-ном Смит; они пребывали в полнейшем неведении относительно цели нашей поездки в Ноттингем.
Бедные добрые родители! Если бы они могли догадаться, что нас ждет тюрьма!
Когда мы расставались с ними, они со слезами обняли нас. В какие рыдания превратились бы эти слезы, если бы у нас вырвалось хоть какое-нибудь неосторожное слово!
Господину Смиту, по его словам, давно уже надо было бы съездить в Ноттингем, так что он непременно хотел сопровождать нас туда.
Мне с трудом удалось его отговорить от совместной поездки с нами.
Вот в этих-то обстоятельствах я не мог налюбоваться
Дженни, дорогой мой Петрус: мужество не покидало ее ни на минуту.
Мы вернулись в Ашборн; до половины пути нас сопровождали наши родители. Когда мы обнялись на прощание, мимо нас проехала карета управляющего
графа Олтона.
В ней сидел сам г-н Стифф; он высунул из-за занавески свою лисью голову и, увидев, что мы спокойны, смиренны, почти улыбчивы, погрозил мне жестом.
Я заметил этот жест и покачал головой; но, должен сказать, никакое дурное чувство не шевельнулось в глубине моей души.
Я протянул обе руки в сторону г-на Стиффа и негромко прошептал:
— Бог свидетель, злой человек, что я прощаю и благословляю тебя! Конечно же, он заблуждался насчет моего намерения и, если заметил мой жест, подумал, что я, так же как он, ненавижу и проклинаю его.
Мы вернулись в дом школьного учителя.
Учитель, не ведая о цели нашего путешествия, знал, что на следующий день я собираюсь поехать в Ноттингем вместе с женой; он расспрашивал прихожан, не собирается ли завтра кто-нибудь из них поехать в город на повозке, и нашел для нас оказию.
На следующий день мы проснулись рано утром; помолившись Всевышнему, мы открыли окно посмотреть, какая стоит погода.
У двери нас ожидали не одна, а четыре повозки.
Все те, у кого были одноколки и лошади, предоставили их в наше распоряжение.
Бедный крестьянин, владевший только повозкой и ослом, прибыл вместе с другими в надежде, что мы не станем презрительно отвергать его смиренное предложение.
И крестьянин оказался прав: его мы и выбрали.
Разве не на осле наш Господь торжественно въехал в Иерусалим?
Добрый человек очень обрадовался, а другие, понимая причину нашего предпочтения, попрощались с нами, всячески восхваляя и прославляя нас.
Нам предстояло провести в поездке четыре часа.
Мы, Дженни и я, устроились на одном сиденье; за время всего пути наши тела не отстранялись друг от друга, ни на минуту наши сердца не переставали биться рядом.
Когда прозвонили полдень, то есть точно в назначенный час, мы были у дверей тюрьмы.
Туда мы и вошли, к великому удивлению нашего возницы, не знавшего, куда мы направляемся, и заявившего нам, что, если бы ему была известна цель нашей поездки, он бы не повез нас.
Я поблагодарил этого славного человека и, когда он попросил разрешения пожать мою руку, обнял его.
Затем без колебаний, без страха и, скажу вам, без сожалений мы постучали в дверь тюрьмы, которая сначала открылась перед нами, а затем закрылась.
Увы, дорогой мой Петрус, эта дубовая дверь, толщиной больше чем в четыре пальца, стала непреодолимой преградой между мною и миром!
XXXV. ПО МИЛОСТИ ВСЕВЫШНЕГО
В здании тюрьмы мы увидели г-на Дженкинса, ожидавшего нас.
Вид у него был столь грустный, что я невольно подумал, уж не собирается ли он сообщить нам еще одну плохую новость.
Я тотчас догадался, о чем могла идти речь: то было единственное несчастье, какое могло еще со мной случиться.
— О Боже мой! — воскликнул я. — Надеюсь, господин Дженкинс, вы позволите, чтобы Дженни оставалась со мной?
— Увы! — ответил мне судья со слезами на глазах. — Я в отчаянии, господин Бемрод, но вынужден отказать вам в этой просьбе, поскольку она противоречит всем правилам содержания узника в тюрьме.
— Так, значит, нас разлучат?! — воскликнула Дженни. — Ах, сударь, знаете ли вы, что такое разлука?
— Да, сударыня, я думал об этом, — отозвался судья, — поэтому я дам все то, что только в моих силах, а именно разрешение видеться с мужем ежедневно с того часа, когда тюрьма открывается, до часа, когда она закрывается, то есть зимой с десяти утра до четырех вечера, а летом с восьми утра до шести вечера.
— О Боже мой, что же я буду делать все то время, когда не буду ее видеть? — вырвалось у меня.
Дженни подошла к судье и взяла в руки обе его ладони.
— Сударь, — спросила она, — не правда ли, вы мне клянетесь, что для двух несчастных в нашем положении невозможно сделать больше того, что вы для нас делаете?
— Клянусь вам, сударыня! Если бы я мог сделать больше, я бы так и поступил и вам не пришлось бы просить меня об этом.
— Благодарю, сударь. С нашей стороны было бы несправедливо просить большего.
Тогда, вернувшись ко мне с тем смирением, какое она обрела с начала наших бед, Дженни сказала:
— Друг мой, ты видишь, что, несмотря на доброту господина Дженкинса по отношению к нам, мы будем разлучены на долгие часы.
— Увы! — пробормотал я.
— Послушай меня: попробуем извлечь из этого нового страдания все лучшее, что оно может нам дать. Эти часы разлуки мы заполним трудом. Когда мы рядом, я постоянно тебя отвлекаю: то вхожу, то выхожу и, даже если ты меня не видишь рядом, ты чувствуешь мое присутствие. Ну что же! Когда я буду далеко, ты сможешь работать по вечерам и по ночам: тогда ты сочинишь тот шедевр, который без конца нам обещаешь и для осуществления которого тебе не хватало только времени. Я тоже буду работать, и таким образом, быть может, ты своей книгой, а я своей живописью и уроками музыки заработаем деньги для уплаты этого злосчастного долга в пятьдесят фунтов стерлингов, который привел тебя сюда…
— Помечтай, помечтай, бедная мой Дженни! — воскликнул я. — Пятьдесят фунтов стерлингов! Мы никогда не заработаем своим трудом такую сумму! И я чувствую: если мне суждено провести половину жизни вдали от тебя, увы, я проживу только половину моей жизни!
И, удрученный, я опустился на стул. Дженни, видя, что меня покинули силы, взглядом подозвала г-на Дженкинса на помощь, и он подошел к нам.
— Ну же, господин Бемрод, — сказал он, — мужайтесь! Разве для того вы так стойко переносили бедствия, чтобы проявлять малодушие как раз в то время, когда от вас требуется вся ваша сила?! Неужели нужно, чтобы ваша жена подавала вам пример смирения?!.. Госпожа Бемрод права: только труд может стать для вас реальным источником доходов, а значит, поможет полностью выйти из затруднений и уж, во всяком случае, поддержит вас в вашем положении. Госпожа Бемрод снимет неподалеку комнатку в каком-нибудь порядочном доме, даст мне свой адрес, а я постараюсь найти ей учеников и помочь в продаже гуашей.
— Благодарю, благодарю вас от всей души, сударь! — отозвался я. Несмотря на это доброе обещание г-на Дженкинса, я оставался в том же подавленном состоянии, и тогда Дженни склонила голову мне на грудь и сказала:
— Друг мой, помни об этом: именно в то время, когда, кажется, все пропало, надо особенно горячо надеяться, ибо именно в то время, когда зло достигло своей вершины, нам снова может улыбнуться счастье… Друг мой! Разве ты больше не мужчина?! Разве ты больше не христианин?!