С тех пор как сад перестал быть моим, мне это место казалось особенно привлекательным для того, чтобы на этой мрачной скамье, затерявшейся под густой листвой, предаваться мыслям об ушедших от нас.
Пришлось от этого желания отказаться: устав уэстонского прихода подтверждал мое право на комнату в пасторском доме, но в нем не было оговорено мое право на прогулки по саду.
В конце концов, время проходит как для счастливых, так и для несчастных, как для тех, кто страшится, так и для тех, кто надеется.
Мало-помалу столь долгожданный воскресный день приближался.
Предшествовавшие ему пятницу и субботу я провела в страхах,
Я поминутно вздрагивала при одной только мысли, что могу получить письмо, отменяющее мой приход.
К счастью, никакого письма я не получила.
Проснулась я на заре.
Хотя, принимая во внимание строгие семейные обычаи г-на Уэллса, дочь советовала мне появиться в его доме не раньше одиннадцати, то есть по окончании обеденной службы, в шесть утра я уже была готова отправиться в путь.
В семь, уже не силах справляться с охватившим меня нетерпением, я вышла из дома.
В восемь я уже подходила к окраине Милфорда, как раз к тому месту, где мы с Элизабет расстались.
В городе я оказалась на три часа раньше назначенного времени.
Я стала ждать под тем самым кустом, у которого сидела месяц тому назад, когда рассталась с моей бедной девочкой, приведя ее в Милфорд.
Но не прошло и часа, как ожидание стало для меня невыносимым.
Я поднялась, вошла в город, расспросила, в каком квартале живет г-н Уэллс, и зашагала к его дому, расположенному на углу улиц Святой Анны и Королевы Елизаветы.
Ошибиться было невозможно: на табличке, прибитой над входом, я прочла написанные крупными буквами слова:
ТОРГОВЫЙ ДОМ ТОМАСА УЭЛЛСА И КОМПАНИИ
Все двери и окна были закрыты, и дом походил на огромный склеп.
Обеденная служба начиналась точно в половине десятого.
Расположившись под стеной соседнего дома и опустив капюшон моей накидки на глаза как можно ниже, чтобы скрыть лицо, я снова стала ждать.
По крайней мере, отсюда я бы заметила появление моей девочки и на расстоянии нескольких шагов последовала бы за нею в церковь, ни на мгновение не теряя ее из виду.
Церковь стояла на улице Святой Анны, в полусотне шагов от дома г-на Уэллса.
В полдесятого раздались первые удары церковного колокола.
С третьим ударом, словно ожидавший этого сигнала, дом г-на Уэллса открылся.
Первыми показались две девушки, за ними — Элизабет, а затем — служанка, сопровождающая их на службу.
Бетси шла немного позади дочерей Уэллса.
Служанка шла вслед за ней.
Они шли таким образом, что Бетси должна была пройти совсем близко от меня; один шаг вперед — и я могла бы коснуться ее платья.
Я сделала этот шаг и протянула руку.
Сквозь вуаль, закрывавшую ее лицо (как мне показалось, еще более бледное, чем обычно), дочь заметила меня, но явно не узнала.
Должно быть, она приняла меня за бедную женщину, униженно выпрашивающую милостыню, так как извлекла свой кошелек, вытянула из него единственную серебряную монетку, которая в нем была, и дала ее мне со словами:
— Добрая женщина, вот все, что у меня есть; помолитесь за мою мать! Затем, поскольку, чтобы сказать мне эти слова и дать эту монетку, она отстала на несколько шагов от остальных и дочери г-на Уэллса заинтересовались, почему она задерживается, а служанка остановилась, поджидая ее, Бетси поспешно догнала их, и они продолжили путь к церкви.
На мгновение я замерла на месте, глядя им вслед, а затем поднесла монетку к губам.
— Бедное дитя! — прошептала я. — Я уже отложила твою гинею.
О, эта маленькая монета всегда будет со мной!
В день, когда я умру от голода, ее найдут зажатой в моей руке, которая будет лежать на моем уже остановившемся сердце. Но я никогда не умру от голода: мне для жизни надо так мало! Я завернула монету в письмо дочери, посланное мне дней пятнадцать-шестнадцать тому назад, и все это спрятала на груди.
Затем, когда три девушки и служанка уже поднимались по ступеням храма, я в свою очередь поспешила туда же, чтобы стать как можно ближе к моей девочке.
Добрую службу мне сослужила колонна: прислонившись к ней, я почти касалась Бетси.
Глядя из-под капюшона, я не теряла ее из виду; она благочестиво молилась.
Однако время от времени все ее тело сотрясал сухой кашель, отдаваясь болью в моей груди.
Я видела, как этот кашель вынудил Бетси два-три раза поднести платок ко рту.
Один раз она еще не успела спрятать платок, как я заметила на нем пятно крови.
Я едва не упала в обморок и прошептала:
— О Боже мой! Боже мой! Бедное дитя, которое так нуждается, чтобы молились за нее, просит, чтобы молились за меня!
В эту минуту я едва устояла перед сильнейшим искушением тут же показаться на глаза дочери и немедленно увести ее с собой.
Мне казалось, что туманный призрак, замаячивший передо мной на горизонте, не осмелится приблизиться к Бетси, если она будет под моей защитой.
Но поступи я так во время службы, это вызвало бы настоящий скандал.
Впрочем, какое можно дать оправдание такому странному решению? С другой стороны, разве мое материнское сердце дрогнуло бы так, будь эти угрозы пустыми?!
Две девушки, сидевшие рядом с Бетси, ничуть не выглядели обеспокоенными; не выказывала беспокойства и сама Бетси.
Я решила, что лучше выждать.
Когда служба закончится, я увижу дочь в доме г-на Уэллса и узнаю подробности о ее самочувствии.
О, какой же бесконечной показалась мне служба!
Каким святотатством было небрежение, подобное моему, если бы оно не оправдывалось столь святой в глазах Господа причиной!
Наконец, священник произнес последние слова; прихожане поднялись и стали расходиться.
Теперь в церкви уже не было никого кроме меня.
Оставшись одна перед лицом Бога, я упала на колени и умоляла его: если моей дочери грозит какая-то опасность, забрать мою бесполезную жизнь, а ее жизнь продлить.
Эту мольбу я шептала перед статуей матери Спасителя.
Мне казалось, что она, мать, понимает боль матери.
Я встала и поцеловала ее ступни, обнимая колонну, на которой была установлена статуя.
А затем глаза мои в свою очередь стали умолять о милости, которую только что просили мои губы.
Но сама я при этом оставалась безмолвной и неподвижной.
И вдруг по мраморной щеке статуи скатилась слезинка.
Что означала эта слеза? Мать, испытавшая все мыслимые страдания, не плакала ли она о том, что не может смягчить мою боль?
Я не поверила собственным глазам, но, став на стул, вытерла платком эту слезу.
Пальцы мои ощутили, как увлажнился платок.
Мне не первый раз приходилось видеть, как вода каплями стекает по влажному мрамору.
Быть может, то, что я приняла за слезу Пресвятой Девы Марии, было всего лишь сгустившимся на прохладном камне испарением человеческого дыхания.
Но совпадение выглядело столь удивительным, сознание мое было столь потрясено, что, делая выбор между каплей воды и слезой, я поверила в слезу, делая выбор между естественным явлением и чудом, я поверила в чудо.
Эта слеза была не чем иным, как ответом одной матери на мольбы другой матери.
XIX. ЧТО МОЖЕТ ВЫСТРАДАТЬ ЖЕНЩИНА (Рукопись женщины-самоубийцы. — Продолжение)
Я встала, пошатываясь, еще более холодная, чем статуя, пролившая надо мной слезу, и направилась к дому г-на Уэллса.
Меня терзали самые печальные, самые мучительные предчувствия.
Мне казалось, что я увижу дочь бледной, лежащей в обмороке на кровати или на канапе, а вокруг нее — всю семью торговца.
Эта картина предстала передо мной так явно, что, казалось, стоит мне протянуть руку — и я коснусь холодной руки моего ребенка.
Тревога влекла меня вперед, а страх замедлял мои шаги.
Мне казалось, что на вопрос: «Где моя дочь?», я услышу ответ: «Увы, входите и увидите сами!»
Я поднесла руку к дверному молотку; дважды я поднимала его, не осмеливаясь ударить.
Наконец, я решилась на это со словами:
— Господи, да будет воля твоя!
Я услышала приближающиеся шаги.
Шаги были размеренными.
Дверь отворила служанка.
Лицо ее выглядело спокойным.
Но этого было недостаточно, чтобы снять мои страхи; мне была знакома душевная холодность наших новообращенных.
Поэтому я колебалась, стоит ли расспрашивать служанку о Бетси.
Мой рот открывался и закрывался, не произнося ни звука.
Тогда служанка сама спросила меня:
— Не вы ли вдова уэстонского пастора, мать мисс Элизабет?
— Да, — пробормотала я. — Господи, ей что, очень плохо?
— Очень плохо? — повторила мои слова служанка, с удивлением посмотрев на меня. — Почему же очень плохо?
— Не знаю… я просто спрашиваю… я опасаюсь этого, — ответила я.
— Да нет, — успокоила меня женщина, — напротив, у нее все прекрасно, и она вас ждет… Проходите!
И служанка прошла впереди меня.
Я, пошатываясь и ударяясь о стены, словно пьяная, последовала за ней, все еще не веря в такую хорошую весть.
На моем пути распахнулись две двери; из них вышли две девушки и посмотрели на меня, но сурово, холодно, без единого слова.
Ну и пусть! Я пришла вовсе не к этим девушкам; Бетси — вот кого я искала; разговаривать по пути означало бы задерживаться: я была благодарна им за их молчание и продолжала следовать за служанкой.
Бетси ждала меня в маленькой комнате в конце коридора; из страха нарушить суровые порядки дома она вряд ли осмелилась бы пойти до двери мне навстречу.
Мне хотелось ускорить шаг служанки; я чувствовала, что моя дочь была там, что она ждет меня и вскоре я ее увижу; прошел уже месяц, как мы не виделись, а эта женщина, которая, наверное, никогда не была матерью, и не подумала ускорить шаг.