Тэхён укладывался сам не свой, измотанный и, словно разобранный на шестерёнки, детали, платы. Лицо Чонгука напротив, его тело вплотную. Избежав одного плена - попадать в другой. Круиз по адовым котлам. Один на двоих мирок, устоявший на трёх китах.
Теперь, когда Тэхён обрёл искомое, его посетила дурацкая мысль, увлекающая, приторная. Если хоть что-нибудь пойдёт не так, сможет ли он уйти?
***
Прошли целые сутки с последнего звонка Юнги, в чьём спокойном голосе вряд ли удалось бы заподозрить неладное. Часы застоя сменялись часами стремительных и неотложных дел. Поутихло и давление из Палермо: коллегия заняла выжидательную позицию, отсчитывая минуты, когда объявят об официальной потере короны Катании.
В отношениях с Хосоком, первым доверенным, проверенным и просто человеком, с каким не без умысла свела судьба, Чимин чувствовал холодок. Считалось, что Хосок втайне держит на него обиду за то, что Юнги последовал зову великой дружбы и долга, отправившись Тэхёну на выручку. Выступать разлучником - нигде не награда. А вылазка обещала быть рисковой. Пусть Хосок и понимал, что Чимину больше не на кого рассчитывать, факт настолько резкой смены пресвятой благодати на уныние давался ему тяжеловато. Чимин признался, что не ставил целью давить и нарочно преподнести Юнги эту затею так, чтобы он отозвался. Напротив, ему хотелось самостоятельно вырваться из пут безызвестности и пойти Тэхёну навстречу. Желая как лучше, он получил обратное.
В редкий час между завалами работы, бумажек и бдения доверенного пространства, им довелось встретить вечер в домашней обстановке, на противоположных креслах. Хосок заканчивал подсчитывать сумму поступившего для Юнги заказа, сердито черкая ручкой в блокноте.
— Долго ты будешь дуться? — Чимин запустил в его сторону подушкой.
Хосок отфутболил её так, что не увернись Чимин, и получил бы неслабо.
— А ты как думаешь?
— Прости, — Чимин и впрямь не хотел с ним ссориться.
— Штаны спусти, — изощрённо огрызнулся Хосок и, подобрев, покачал головой. — Я не дуюсь, Чимин. Не пойми неправильно. Нервничаю.
Несмотря на раздражение, они всё же понимали друг друга. Трудно не понимать, когда сидишь в шлюпке, отправленной за борт подальше от места крушения корабля. Не счастливчики. Впрочем как и не беспомощные. Оба имели завидных наставников, научивших терпеть и справляться.
Врученный Юнги ежедневник, в который вписывались конечные цифры, имел для Хосока особое значение. Клея на его странички цветные пометки, он нежно улыбался, словно эта вещица касалась их с Юнги, как дитя родителей. Их единение казалось Чимину трогательным.
Вскоре Хосок принял душ и сидел перед зеркалом, бессмысленно рассматривая отражение. Затем Чимин заметил, как он выдвигает ящик и начинает рыться в коробочках. Стало ясно, что он избавился не от всех штучек Эсперансы. Декоративная косметика с прежним разнообразием полнила шкафчики. Хосок списывал на то, что кому-нибудь обязательно пригодятся его умения.
Чимин занял наблюдательную позицию над завораживающим действом. Хосок красился технично и ловко, доводя личико до кукольного подобия, аккуратно и без единой помарки. Так он справлялся с переживаниями. Макияж не сделал бы лучше, но и не грозился навредить.
Немудрено, что у Юнги «щёлкнуло». Изгибы Хосока, осанка, харизма. Падре под стать. Хосока хотелось разворачивать до Эсперансы, любуясь изнанкой непостижимого фантика, и снова поражаться тому, как шедеврально сложился узор.
— Иди сюда, Чимин, — Хосок вдруг поманил его пальцем, и тот опасливо прищурился, но опустился на пуфик рядом. — Можно я немного отвлекусь?
— Каким образом? — Чимин косо посмотрел на раскиданные карандаши и помады, догадался. — Только не это. Пожалуйста.
— Я должен чем-то заниматься…
— Не лучше ли… — по губе Чимина прошлась кисточка с блеском. — Эй!
— Нет ничего лучше, чем заниматься любимым делом, — Хосок воинственно вооружился каким-то тюбиком.
— Я отдал в твоё распоряжение бордель! — Чимин упирался руками.
— Господи, неужели так жалко своего лица на разок?!
— Во имя отца и сына…? — он сдался.
— И святого духа, — с благоговением кивнул Хосок.
— Только не перебарщивай.
Уступил. По-дружески или даже по-братски. Или вообще, он был бы не против чего-то «нормального», обыденного. Часов, когда не приходилось бы слышать, как отчётливо колотится сердце, когда улыбка - не крайнее проявление истерики. Он дал себя разрисовать, как Хосоку вздумалось, и позже в зеркале появилось двое. Привлекательных? Более того. Хосок навёл ему шикарные бордовые тени, и этот акцент на глаза заставил Чимина думать, что они похожи на придворных дамочек, чьи башни давно обвалены, и вместо слёз которым положено плакать кровью.
Сделав несколько фото на память, они умолкли. Не пировали во время чумы, но уловили стойкое чувство собственной никчёмности и неуместности содеянного.
Чимин отвернулся и ощутил, как щиплет веки от поплывшей туши. Он отчаянно боялся момента, когда ожившие кошмары прошлого возымеют силу. Они возымели. Чимин так редко бывал на могиле Чонгука, так редко смотрел правде в глаза, но ещё реже пытался высказаться начистоту, поделиться главными из переживаний. Ларец Пандоры открыт, его проклятие собиралось отнять у Чимина всё.
А у него не так много на раздачу.
— Эй, а что у тебя на плече?… — голос Хосока прозвучал с явным испугом: рубашка Чимина съехала так низко, что открылся полукруг уродливого шрама.
Иногда Чимин расцарапывал его до крови, чтобы заживало дольше.
— Памятка, — ответил он.
Одарив Чимина многозначительным взглядом, Хосок поправил ему рубашку и обнял, давая спрятаться на своей груди.
***
Полчаса назад падре вернулся с завтрака, где побеседовал с собратьями и с интересом выслушал о нуждающихся в помощи детях из хосписа. То есть, детях обречённых на смерть по тем или иным причинам. Но молитвы и пожертвования призваны продлить им если не жизнь, то укрепить их веру в её исключительную доброту. Он не кривил душой, когда говорил, что сделает всё, что в его силах, однако мысли его блуждали далеко от темы благодеяний. Под прикрытием одного из священников ему предстояло пропасть на пару дней.
Сидя на одинокой кровати в номере, Юнги осмотрел скромную мебель и свои пожитки в виде кожаной сумки, на дне которой лежал красный шёлковый шарфик. Он достал кусочек лёгкой ткани и зарылся в него лицом, вдыхая парфюм Хосока, напоминающий сицилийское цитрусовое утро. До мельчайших подробностей он успел изучить, как Хосок выглядит во время сна: любовался им, проснувшись с солнцем. Хотелось прикасаться к нему. Закрыть глаза и воображать чревато последствиями, а у Юнги всё расписано. Мечтательность - отставить.
Вздохнув, он открыл окно и, облокотившись о подоконник, закурил. Внизу у бассейна загорало несколько человек, а поодаль, где растворялись каменные изваяния города и образцы современности, горизонт испещрён зеленью тропик. Хорошо здесь. Отдыхать одному или проводить время с кем-то, не пялиться одинокой свечкой вдаль, а держать кого-нибудь за талию и целовать за ушком. Табак также не спешил выгонять из Юнги романтический настрой, и его это немало смешило. Вспоминался отец, подстреливающий крупную дичь с каменным лицом, а потом славно воркующий о том, что подарить маме на годовщину. Яблоко от яблони. Что за хреновы законы - повторяются, как прописанные?
И всё же, когда у него было что-то своё? Вещи - чужие и больше похожие на сувенирное напоминание о лихих проделках, награды - сомнительные. Частенько, находясь на Сицилии, он задумывался, не стоит ли прекратить мракобесие, перестать торговать оружием и периодически уходить в запой утех. И всякий раз приходил к однозначному выводу. Не стоит. Когда начинаешь что-нибудь - доводи до конца. Даже если оно пророчит снести голову.
Он уже позаботился о том, чтобы проверить свой счёт, успел отлучиться до банка и обналичить кругленькую сумму. Для того, чтобы вскоре с ней расстаться. В местном баре Юнги нашёл человека, с каким имел договорённость Чимин. За деньги была изложена информация и даны координаты. С десяток небольших населённых пунктов в районе взрыва, несколько «примечательных» мест, где можно отсидеться. Юнги требовалось проверить их в одиночку, истоптать метр за метром, проявить бдительность и осторожность. Нанять кого-нибудь и быть кинутым не тянуло на целесообразность. В чужой стране надеяться следует только на себя.