Присели, рядом бегали, кричали и игрли дети. Мамашки тоже сидели, коляски прпаркованы. Зена сбросила с ножек кроссовки и блаженно ножки вытянула.
Шарп смотрел на ножки Зены и ему становилось жарко:
- “Ну до чего же у неё красивые ножки, просто чудо - не ножки, какие маленькие и ровные пальчики!” – Шарп понимал, ещё несколько минут рассматривания этих ножек и вставать будет не совсем удобно. Это же позор, позор... – А какой у тебя Зе размер ноги? – Спросил первое, что пришло на ум. –“Я идиот – спрашиваю у неё такое?” –Шарп покраснел и ему стало не удобно, не посебе. Он говорил ерунду, но что-то же надо говорить, не молчать. Он понял: она ему нравится. Очень нравится. И её голос, и как она пахнет, её короткие волосы, и красивые руки. Стоп, стоп, стоп! Надо про что-то другое говорить.
- Это Стрыйский парк Зе и ему уже 131 год. – Зена даже не догадывалась какую роль в её жизни сыгрет Стрый.
Раздел 25
2008
Тяжело было. Делать шаг а за ним следующий. Первачевский в последний раз из дому выходил месяца два тому, а может и три. Давно. Всё его перемещение миром сводилось к простому маршруту – дом, скорая, больница-палата, скорая, дом. И так, в последнее время – постоянно, ещё по лестнице на третий этаж к большой, трёхкомнатной квартире в старом австрийском доме.
Четвёртая «химия». Наверное, уже последняя. Первачевский был доктором и понимал – время потеряно. Бабло, бабло и бегом-бегом вперёд. Ещё лет 10 тому можно было пробовать, вырезать всё на фиг. Живут же люди и без одного лёгкого, и без одной почки. Поздно уже, поздно лечить то, что лечению не подлежит. Болело и укол уже не помогал. Нужно дойти к Колюне. Вчера он впервые за последний год позвонил, он плакал и смеялся в трубку:
- Коля у тебя “белка»? Нет?
Коля слёзно умолял прийти, что-то Гвоздю надо было сказать Перваку, срочно.Что-то важное, сказать или спросить?
Было очень плохо, мутило и Первак знал, что больше на соседнюю улицу он не дойдёт. Гвоздь что-то спросит или скажет “в последний раз”. Что?
На соседнюю улицу, в хорошем районе, купили хорошие квартиры когда деньги “напали”. Мила уже лет десять как бросила Первачевского и с молодым и симпатичным физиотерапевтом живут в Хайфе и “горя не знают”. Малой тоже укатил. Глаза лечить слепым старым евреям. А Первак сам. Вот так оно всё, вот так.
Ещё немножко, ещё пара шагов. Хватаясь обеими руками за перила Первак медленно подымался. Второй этаж, ещё один и квартира Гвоздя.
- “Зачем мы купили квартиры в этих старых, проклятых австрийских домах с такими высоченными потолками?” – Первак присел на лестницу, достал из кармана дрожащей рукой баночку “Фентанила”, но таблетку достать сил уже не осталось. – “ну и что что слабенькое? Ну и что? – всёже достал, глотнул. Уже и так всё равно. Опёрся головой о перила и подумал – “За что? За что мне всё это?”
Первак уже понимал – за что? Сверху спускалась женщина. Наклонилась и спросила:
- Прош пана, вам плохо? – Переживая спросила ещё раз – Как вам помочь прош пана?
- Пани, да всё в порядке, нормально всё, мне уже легче, я уже иду, сам иду – ухватившись за перила Первачевский попытался и встал. Но всё-же встал.
- Да я вижу как вам легше. Идёте к Цвяшковскому?
- Да, к нему – гаду.
- А он тоже больной, как и вы Только, вижу, болезни у вас разные. Ну если сам, тогда сам. Будьте здоровы прош пана.
- Спасибо, - Первак поковылял выше, на третий этаж, - “Что за чёрт, не заперто...
Свет горел. Слышно звук работающего телевизора. Колюни видно не было. Сил звать «этого гада» не осталось. Квартира бывшего директора приюта была больше квартиры бывшего заведующего роддома. Четыре комнаты, огромная кухня, два балкона – один в большой с видом на зелёный внутренний двор, второй на улицу Зелёную.
По всюду было грязно и валялся хлам, пыль и мусор. Пустые бутылки повсюду, пришлось переступать. Коля так и не женился. Он пил, пока мог – гулял, потом опять пил. Он яростно ненавидел детей. Директор детдома. Взятки в управление давали индульгенцию, но начальник управления три года тому помер, тоже от алкоголизма, и вечно пьяного Николая уже не стерпели. На пенсию и без проводов.
Николай Николаевич Цвяшковский, точнее – Колюнчик а ещё точнее - Гвоздь, сидел за столом на кухне. В рваной, грязной майке, в рваных, растянутых спортивных штанах, рваных носках и как всегда - пьяный. В “хлам”. О сидя спал. Первачевский тяжело присел на табуретку и она жалобно скрипнула. В этот момент Гвоздь опомнился и открыл мутные глаза, взял со стола бутылку и налил по полному стакану.
- Кхе, кхе, тьфу б...дь. Давай Первак выпьем. Давай буханём старый ты козёл! Давай лысый! Кхе, кхе...