– Коломба, сударыня.
– Красивое и приятное имя. Говорят, что имена влияют на судьбу; если это так, у бедной девочки нежное сердце, и она будет страдать…
Ну, что еще случилось?
– Ничего, сударыня. Он сказал, что подождет.
– Ну что ж, превосходно! А я о нем совсем забыла… Так вот повторяю: берегите Коломбу, мессер д'Эстурвиль! Ее будущий муж, граф д'Орбек, под пару моему: его честолюбие не уступает алчности герцога д'Этамп, и ему ничего не стоит променять жену на какое-нибудь герцогство. Да и мне следует остерегаться!
Особенно если она так хороша, как говорят. Вы мне представите дочку, не правда ли, мессер?
Ведь мне надо приготовиться к защите.
Герцогиня сияла от удовольствия в предвкушении победы над Бенвенуто и долго с каким-то самозабвением говорила в том же духе, и в каждом ее движении сквозило радостное нетерпение.
– Ну, еще полчасика– и два часа истекут, – сказала она наконец, – и тогда бедный Бенвенуто избавится от пытки.Поставим себя на его местодолжно быть, он ужасно мучается! Не привык он к такому обращению. Лувр для него всегда открыт, и король всегда доступен. По правде сказать, мне жаль его, хоть он этого и не заслуживает.Он, вероятно, вне себя, не правда ли? Нет, вообразите только как он разъярен!
Ха,ха,ха,долго я буду вспоминать все это и смеяться… Господи, что за шум? Крики, какой-то грохот…
– Уж не расшумелся ли проклятый Челлини, соскучившись в чистилище? – проговорил прево, воспрянув духом.
– Хочу посмотреть, что там творится, – произнесла герцогиня, побледнев. – Пойдемте со мной, господа, пойдемте же!
Бенвенуто, решившись, по соображениям, которые мы знаем, помириться со всемогущей фавориткой, на другой же день после разговора с Приматиччо взял небольшую позолоченную вазу – выкуп за свое спокойствие – и, подхватив под руку Асканио, очень бледного и ослабевшего после тревожной ночи, отправился ко дворцу д'Этамп. Сперва его встретили лакеи, отказавшиеся доложить о нем госпоже спозаранок, и он потерял добрых полчаса на переговоры. Это уже начало его раздражать. Наконец пришла Изабо и согласилась доложить о нем госпоже д'Этамп.
Она быстро вернулась и передала Бенвенуто, что герцогиня одевается и что ему придется немножко подождать. И вот он, запасшись терпением, уселся на скамью рядом с Асканио, который был истомлен ходьбой, жаром и своими мыслями и чувствовал легкую дурноту.
Так прошел час. Челлини принялся считать минуты. «Конечно, – раздумывал он, – туалет – самое важное занятие герцогини за весь день.
Четверть часа раньше, четверть часа позже, – да стоит ли из-за этого жертвовать той выгодой, которую принесут хлопоты!» Однако, невзирая на философские рассуждения, он начал считать секунды.
Асканио же тем временем становился все бледнее; он решил скрыть от учителя недомогание и мужественно пошел вместе с ним, не проронив ни слова; утром он не поел и чувствовал, хотя и не признавался себе, что силы его покидают.
Бенвенуто же не мог усидеть на месте и стал мерить большими шагами прихожую.
Прошло еще четверть часа.
– Ты себя плохо чувствуешь, сынок? – спросил он Асканио.
– Нет. Право же, нет, учитель. Скорее вы себя плохо чувствуете. Запаситесь же терпением, умоляю вас, теперь уже недолго ждать.
В эту минуту снова появилась Изабо.
– Ваша госпожа порядком замешкалась, – буркнул Бенвенуто.
Насмешливая девица подошла к окну и посмотрела на часы, висевшие во дворе.
– Да вы всего лишь полтора часа ждете,проговорила она.– Чего вы жалуетесь?
Челлини нахмурился, а она расхохоталась и стремглав убежала.
Бенвенуто на этот раз сдержался, сделав над собой невероятное усилие. Он снова сел и, скрестив руки на груди, молча застыл в величественной позе. Казалось, ваятель был совсем спокоен, но в его душе закипал гнев.
Двое слуг, неподвижно стоявших у дверей, смотрели на него с важностью, а ему казалось – с насмешкой.
Часы отбили четверть часа. Бенвенуто взглянул на Асканио и увидел, что он необыкновенно бледен и вот-вот потеряет сознание.
– Ах, так!– воскликнул Челлини, не в силах больше сдерживаться.– Все это она подстроила, вот что! А я-то готов был поверить ее словам и подождать из учтивости! Но ей угодно нанести мне оскорбление, а я не догадался – ведь я не привык, чтобы меня оскорбляли! Да не на такого напали– не из тех я людей, которые позволяют себя оскорблять даже женщине, и я ухожу!
Пойдем, Асканио.
И с этими словами Бенвенуто приподнял своей могучей рукой негостеприимную табуретку, швырнул ее об пол и сломал – ведь целых два часа он просидел на ней по милости злопамятной герцогини и, сам того не ведая, подвергался унижению.