— Дитя! Я еще ничего не сделала для вас и прошу только об одном: посвятите мне крупицу своего таланта. Послушайте, не создавали ли вы в грезах какие-нибудь чудесные драгоценные украшения? У меня есть великолепный жемчуг. Не хотелось бы вам сделать для меня волшебный дождь, мой милый чародей? Хотите, я расскажу о своем замысле? Вот сейчас, когда вы лежали тут, в комнате, бледный, с запрокинутой головой, мне представилась прекрасная, склонившаяся от ветра лилия. Так вот, сделайте мне из жемчуга и серебра лилию, и я буду носить ее на корсаже, — проговорила герцогиня, приложив руку к сердцу.
— Ах, сударыня, как вы добры…
— Асканио, хотите отблагодарить меня за эту доброту? Изберите меня своей наперсницей, другом, не скрывайте своих поступков, желаний, огорчений, ибо я вижу — вы печальны. Обещайте приходить, когда вам надобны будут помощь и совет!
— Но ведь вы оказываете мне еще одну милость, а вовсе не требуете доказательства моей благодарности.
— Словом, вы обещаете мне это?
— Увы, сударыня! Еще вчера обещал бы, еще вчера я мог бы принять ваш великолепный дар и нуждался в нем. Ныне же никто не властен помочь мне.
— Кто знает…
— Я знаю, сударыня.
— Ах, я вижу, вас терзает какое-то горе, Асканио!
Асканио с грустью кивнул.
— Вы не откровенны со своим другом, Асканио. Нехорошо, нехорошо! — продолжала герцогиня, взяв юношу за руку и нежно пожимая ее.
— Маэстро, должно быть, тревожится обо мне, сударыня, и к тому же я не смею докучать вам. Я чувствую себя превосходно. Позвольте же мне оставить вас.
— Как вам хочется поскорее покинуть меня! Подождите, по крайней мере, пока подадут носилки. Не противьтесь — это приказание доктора, да и мое тоже.
Анна позвала слугу и дала ему необходимые распоряжения; затем велела Изабо принести жемчуг и кое-какие драгоценные камни и отдала их Асканио.
— Я возвращаю вам свободу, — сказала она. — Но, когда ваш недуг пройдет, вы тотчас же займитесь моей лилией. А пока думайте о ней, прошу вас, и, как только сделаете набросок, приходите показать.
— Если вам угодно, приду.
— Или вы не хотите, чтобы я услужила вам? Ведь вы же сделаете все, что я пожелаю. Почему бы и мне не сделать то, что пожелаете вы? Ну право, мой милый Асканио, чего вам хочется? Полно, в вашем возрасте, как ни стараешься подавлять веления сердца, отводить глаза, поджимать губы, всегда чего-нибудь желаешь. Однако ж вы, очевидно, не верите в мое влияние и могущество, думаете, что я недостойна стать вашей наперсницей?
— Я знаю, госпожа герцогиня, — ответил Асканио, — что вы могущественны, как того и заслуживаете. Но не в силах человеческих помочь моей беде.
— И все же поведайте мне обо всем, — проговорила г-жа д’Этамп. — Я так хочу! — И прибавила с обворожительной улыбкой, преобразившей и голос ее, и лицо: — Я умоляю!
— Увы, увы, сударыня, — воскликнул Асканио, душу которого переполняла тоска. — Увы! Ведь вы так добры ко мне, да к тому же мы сейчас расстанемся, и я скрою от вас свой позор и слезы. Вот почему я не обращаюсь к герцогине, как сделал бы вчера, а доверяюсь женщине. Вчера я сказал бы вам: я люблю Коломбу, и я счастлив… Сегодня я говорю вам: Коломба меня не любит, и мне остается одно — умереть! Прощайте, сударыня, пожалейте меня!
Асканио стремительно поцеловал руку герцогине д’Этамп, безмолвной и неподвижной, и убежал.
— Соперница! Соперница! — проговорила Анна, словно пробуждаясь. — Но она не любит его, и он полюбит меня, я так хочу!.. Да-да, клянусь, он полюбит меня, и я убью Бенвенуто!
XIV
ГЛАВА, В КОТОРОЙ ГОВОРИТСЯ О ТОМ, ЧТО СУТЬ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ЖИЗНИ — СТРАДАНИЕ
Да простят нам читатели, что такой горечью и безнадежностью веет от заглавия. Но в самом деле, настоящая глава, следует признаться, повествует о душевных страданиях, которыми полнится и сама жизнь. Мысль эта не нова, как сказал бы некий персонаж из некоего водевиля, но для нас утешительна, ибо может послужить нам извинением перед читателем, которого мы поведем, как Вергилий ведет Данте, по пути скорби.
Да не обидятся на нас за сравнение ни читатель, ни Вергилий!
В самом деле, в ту пору, о которой мы вели повествование, наши друзья, начиная с Бенвенуто и кончая Жаком Обри, были повергнуты в печаль, и мы скоро увидим, как скорбь, словно прилив, мало-помалу поглотит их всех.
Мы расстались с Челлини в тот миг, когда он тревожился о судьбе Асканио. Вернувшись в Большой Нельский замок, он, уверяем вас, и думать забыл о разгневанной герцогине. Все его помыслы были сосредоточены на милом его сердцу больном юноше. Поэтому радость его была велика, когда ворота раскрылись, пропустили носилки и Асканио, легко спрыгнув на землю, подбежал к нему, пожал руку и стал уверять, что от недомогания не осталось и следа. Но при первых же словах ученика Бенвенуто нахмурился и слушал рассказ юноши с каким-то странным, горестным выражением.