— О, это невозможно, мадам! Мне кажется, моя любовь опозорила бы вас.
— «Опозорила»! — воскликнула герцогиня. — Да разве меня можно опозорить? Я слишком горда для этого. Гордость — свойство моей души.
— Ах, я знаю душу более нежную, более чистую! — произнес Асканио.
Удар попал в самое сердце герцогини; она вскочила, дрожа от негодования.
— Вы упрямый и жестокий ребенок, Асканио! — произнесла она прерывающимся голосом. — Я хотела уберечь вас от страданий, но я вижу, что лишь горе научит вас жить. Вы вернетесь ко мне, Асканио! Вернетесь израненный, окровавленный, истерзанный — и тогда вы поймете, чего стоит ваша Коломба и чего стоила я. Впрочем, я прощу вас, ибо я вас люблю. Но знайте: до той поры произойдут страшные события. До свидания!
И герцогиня д’Этамп, объятая ненавистью и любовью, вышла из зала, позабыв, что в руках Асканио осталась записка, написанная ею в минуту самозабвения.
XVIII
ЛЮБОВЬ — СНОВИДЕНИЕ
Как только герцогиня вышла, сила ее обаяния исчезла, и Асканио отдал себе отчет во всем, что творится в его душе и происходит вокруг. И ему вспомнилось, что он сказал ей: быть может, Коломба любит его, раз его полюбила и герцогиня. Итак, отныне он уже не волен располагать своей жизнью, ибо сердце сослужило ему хорошую службу, подсказав ему мысль, но он сделал ошибку, поведав о ней герцогине. Если бы чистосердечный и прямодушный юноша умел лукавить, все было бы спасено, но он заронил подозрение в душу злой и грозной герцогини. Война была объявлена, и она особенно страшила его оттого, что угрожала Коломбе.
Однако бурная и опасная сцена, разыгравшаяся между ним и Анной, принесла ему некоторую пользу. Он почувствовал какое-то воодушевление, уверенность в себе. Мысль юноши, возбужденная новыми впечатлениями и душевным подъемом, лихорадочно работала. Асканио готов был действовать, и действовать отважно. Осмелев, он решил разузнать, может ли он надеяться, а для этого проникнуть в душу Коломбы, пусть даже и случится обнаружить там одно лишь безразличие. Если и в самом деле Коломба любит графа д’Орбека, зачем же тогда бороться с герцогиней д’Этамп? Пусть герцогиня делает все, что ей хочется, с его мятущейся, отвергнутой, безутешной, потерянной душой. Он превратится в честолюбца, станет мрачным, жестоким… Ну что ж, не все ли равно? Но прежде всего нужно покончить со всеми сомнениями и решительно пойти навстречу своей судьбе. В таком случае обязательство герцогини д’Этамп — порука его будущего.
Асканио обдумал все это, возвращаясь домой по набережной и не сводя глаз с пылавшего заката, на фоне которого чернела Нельская башня. Дома он, не медля и не колеблясь, взял кое-какие безделушки, направился к Малому Нельскому замку и четыре раза решительно постучал в дверь.
По счастью, Перрина была неподалеку. Она изумилась и, сгорая от любопытства, бросилась отпирать дверь. Однако, увидя юношу, она сочла нужным оказать ему холодный прием.
— Ах, это вы, господин Асканио! — сказала она. — Что вам угодно?
— Мне угодно, милейшая госпожа Перрина, показать сию же минуту вот эти украшения мадмуазель Коломбе. Она в саду?
— Да, гуляет в любимой аллее… Но куда же вы, молодой человек?
Асканио, хорошо помнивший дорогу, устремился в сад, забыв и думать о дуэнье.
«Вот как! — сказала она и остановилась, чтобы все обдумать. — Пожалуй, не стоит подходить к ним. Пусть уж Коломба покупает что ей вздумается для себя и для подарков. Не годится мне там быть — ведь она наверняка выберет для меня подарочек. Уж лучше я приду, когда она все купит. Тут уж, разумеется, будет просто неловко отказываться от подарка. Что верно, то верно! Останемся же здесь и не будем мешать нашей милой крошке — ведь у нее такое доброе сердце».
Как видите, достойная дуэнья была дамой весьма щепетильной.
Все эти десять дней Коломба провела в мечтах об Асканио. Невинной, чистой девушке любовь была неведома, но именно любовь сейчас переполняла ее сердце. Она твердила, что дурно предаваться таким мечтам, но находила себе извинение в том, что они с Асканио никогда больше не увидятся и что ей не дано найти утешения, оправдаться перед ним.
Под таким предлогом Коломба и проводила все вечера на той самой скамье, где она как-то сидела рядом с Асканио, говорила с ним, внимала ему, а теперь всей своей душой отдавалась этому воспоминанию; затем, когда становилось совсем темно и Перрина звала ее домой, прелестная мечтательница шла медленно и, очнувшись от грез, думала о приказании отца, о графе д’Орбеке и о том, как бежит время. Она проводила ночи без сна в мучительной тоске, но и от этого не тускнели ее дивные вечерние мечты.