Герцогиня сияла от удовольствия в предвкушении победы над Бенвенуто и долго с каким-то самозабвением говорила в том же духе; в каждом ее движении сквозило радостное нетерпение.
— Ну, еще полчасика — и два часа истекут, — сказала она наконец, — и тогда бедный Бенвенуто избавится от пытки. Поставим себя на его место — должно быть, он ужасно мучается! Он не привык к такому обращению. Лувр для него всегда открыт, и король всегда доступен. По правде сказать, мне жаль его, хоть он этого и не заслуживает. Он, вероятно, вне себя, не правда ли? Нет, вообразите только, как он разъярен! Ха-ха-ха! Я буду долго это вспоминать и смеяться… Господи, что за шум? Крики, какой-то грохот…
— Уж не расшумелся ли проклятый Челлини, соскучившись в чистилище? — проговорил прево, воспрянув духом.
— Я хочу посмотреть, что там творится, — произнесла герцогиня, побледнев. — Пойдемте со мной, господа, пойдемте же!
Бенвенуто, решив, по соображениям, которые мы знаем, помириться со всемогущей фавориткой, на другой же день после разговора с Приматиччо взял небольшую позолоченную вазу — выкуп за свое спокойствие — и, подхватив под руку Асканио, очень бледного и ослабевшего после тревожной ночи, отправился во дворец Этамп. Сперва его встретили лакеи, отказавшиеся доложить о нем госпоже спозаранку, и он потерял добрых полчаса на переговоры. Это уже начало его раздражать. Наконец пришла Изабо и согласилась доложить о нем г-же д’Этамп. Она быстро вернулась и передала Бенвенуто, что герцогиня одевается и что ему придется немножко подождать. И он, запасшись терпением, уселся на скамью рядом с Асканио, который был истомлен ходьбой, жаром и своими мыслями и чувствовал легкую дурноту.
Так прошел час. Челлини принялся считать минуты. „Конечно, — раздумывал он, — туалет — самое важное занятие герцогини за весь день. Четвертью часа раньше, четвертью часа позже — да стоит ли из-за этого жертвовать той выгодой, которую принесут хлопоты!“ Однако, невзирая на философские рассуждения, он начал считать секунды.
Асканио же тем временем становился все бледнее; он решил скрыть от учителя недомогание и мужественно пошел вместе с ним, не проронив ни слова; утром он не поел и чувствовал, хотя и не признавался себе, что силы его покидают. Бенвенуто же не мог усидеть на месте и стал большими шагами мерить прихожую.
Прошло еще четверть часа.
— Ты себя плохо чувствуешь, сынок? — спросил он Асканио.
— Нет. Право же, нет, учитель. Скорее вы себя плохо чувствуете. Запаситесь же терпением, умоляю вас, теперь уж недолго ждать.
В эту минуту снова появилась Изабо.
— Ваша госпожа порядком замешкалась, — буркнул Бенвенуто.
Насмешливая девица подошла к окну и посмотрела на часы, висевшие во дворе.
— Да вы всего полтора часа ждете, — проговорила она. — Чего же вы жалуетесь?
Челлини нахмурился, а она расхохоталась и убежала.
Бенвенуто и на этот раз сдержался, сделав над собой невероятное усилие. Он снова сел и, скрестив руки на груди, молча застыл в величественной позе. Казалось, ваятель был совсем спокоен, но в его душе закипал гнев. Двое слуг, неподвижно стоявших у дверей, смотрели на него с важностью, а ему казалось — с насмешкой.
Часы отбили четверть часа. Бенвенуто взглянул на Асканио и увидел, что тот необычайно бледен и вот-вот потеряет сознание.
— Ах, так! — воскликнул Челлини, не в силах больше сдерживаться. — Все это она подстроила, вот что! А я-то готов был поверить ее словам и подождать из учтивости! Но ей угодно нанести мне оскорбление, а я не догадался — ведь я не привык, чтобы меня оскорбляли! Да не на такого напали — я не из тех кто позволяет себя оскорблять даже женщине, и я ухожу! Пойдем, Асканио.
И с этими словами Бенвенуто поднял могучей рукой неудобную скамью и швырнул ее об пол — ведь целых два часа он просидел на ней по милости злопамятной герцогини и, сам того не ведая, подвергся унижению. Слуги устремились было к нему, но Челлини схватился за кинжал, и они остановились. Асканио, испугавшись за учителя, хотел вскочить. Но он был так взволнован, что силы ему изменили, и он упал, потеряв сознание. Бенвенуто сначала этого не заметил. В эту минуту на пороге появилась бледная и разгневанная герцогиня.
— Да, я ухожу! — продолжал громовым голосом Бенвенуто, отлично видя ее. — Передайте же этой особе, что я уношу свой дар и отдам его первому встречному невежде простолюдину. Он и то будет достойнее такого подарка. Да скажите герцогине, что она ошибается, ежели принимает меня за лакея вам под стать, — у нас, художников, покорность и уважение не продажны, не то что ее продажная любовь! Посторонитесь! За мной, Асканио!