– Ты явно знаешь больше, чем говоришь! – испытующе глядя на нее, произнес ведьмак. – Будь на твоем месте любая другая женщина, я бы услышал сотни проклятий, а ты… ты не оправдываешь, но и не обвиняешь…
– Ты сейчас сам ответил на свой вопрос. Ни одна другая девушка не могла оказаться на моем месте, потому что оно было отведено мне столетия назад, точно так же, как тебе была отведена роль моего палача. Да простит меня Господь, но столетия ты ждал именно меня.
– Да, покупка твоей души стала сделкой тысячелетия! Не часто невинные спускаются в Ад, и не часто небеса бросают их там на произвол судьбы.
– А вот это еще предстоит выяснить.
– Насколько я вижу, поиск Люцифера приобрел для тебя сугубо личный смысл, – выливая на карту кровавую жидкость, произнес Лионель.
– Да, – едва слышно ответила девушка.
– Заклинаю, призываю, повелеваю – явись мне! – проговорил ведьмак, опустив свечу в жидкость. В мгновение ока карта запылала синим пламенем, от неожиданности Аврора даже отпрыгнула в сторону. – Заклинаю, призываю, повелеваю – явись мне! Заклинаю, призываю, повелеваю…
– Смотри, – девушка заворожено указала на карту, пожираемую огнем. В левом углу в пламени образовался небольшой прогал, а название города, выведенное черными чернилами, запылало алым.
– Заклинаю, призываю, повелеваю – явись мне! – обходя стол, проговорил Лионель. Вскоре от карты остался лишь небольшой клочок, окруженный пеплом. – Поздравляю, – проговорил колдун, поднимая частичку пергамента. – Мы едем в Париж.
– Но как мы найдем Дьявола в таком огромном городе?
– О, поверь, это не составит особого труда. Он будет там, где будет хаос. Прикажу заложить карету, – выходя из комнаты, произнес Лионель, пропуская свою гостью вперед. Девушка явно что-то скрывала. С того света просто так не возвращаются. Ну что ж, до Парижа путь не близкий. У него еще будет время на то, чтобы докопаться до истины.
Когда они завершили колдовской ритуал, солнце в небесах уже отмерило полдень. День выдался на редкость ясный и безветренный, что является несомненной редкостью в это время года, казалось, сама природа благоволила путешественникам, обещая облегчить дорогу.
Коляску заложили за считанные минуты, и уже через четверть часа она отбивала мерный ритм по набережной. Со всех сторон на черный экипаж лорда Демаре́ смотрели с нескрываемым удивлением, не часто хозяин проклятого замка являл простым горожанам свой лик, от раздражения Лионель даже закрыл бархатные шторки.
– Слишком много народу, – задумчиво проговорил он, будто обращаясь к самому себе. – Обычно это суеверное отребье в такой день не покидает своих домов, а тут такое столпотворенье. Не к добру.
С каждой минутой все сложнее становилось продвигаться в нескончаемом людском потоке, а на подъезде к главной городской площади она и вовсе остановилась, увязнув в толпе. Некоторое время посидев внутри, видимо прикидывая возможные варианты, Лионель приоткрыл дверцу, подзывая к себе оборванного юнца-карманника, сновавшего между дородными торговцами.
– Что там случилось? – проговорил колдун, бросая мальцу серебряную монету.
– Ведьма, господин! Ее поймали сегодня ночью разгневанные горожане, и сегодня уже решили спалить на костре.
– Без суда? Это невозможно! – сжав в руке трость, произнес мужчина.
– Судья Кольтенэ́ уехал в столицу, а толпа в ужасе, господин. Все боятся, что находясь в заключении, она нашлет на город бедствия, войну и мор, – отозвался мальчишка, оттесненный от кареты.
– Туда ей и дорога, милейший, – проговорил престарелый булочник, протискиваясь к толпе, чтобы не пропустить зрелище. – Суд нужен, когда вину нужно доказывать, а тут сразу несколько человек видели ее метаморфозы. А страх он, знаете ли, объединяет. Разве может закон властвовать там, где бесчинствует толпа? Когда народ требует крови остановить его может разве что королевская рать, коей тут нет.
– Должно быть они схватили одну из ведьм, бежавших с шабаша, – произнес Лионель, закрывая дверцу кареты.
– И ты не можешь ничего сделать?
– Он правду сказал, этот булочник, если толпа жаждет крови, лучше дать ей желаемое. Ни ты, ни я не сможем их остановить без применения магии, а это непременно поставит под угрозу выполнение нашей миссии. Готова ли ты поставить на карту все ради жизни какой-то колдуньи?
– Какой-то колдуньи?! Ты знал каждую из них, а теперь без всякого зазрения совести будешь смотреть, как толпа разрывает их на куски?
– Среди тех, кто вчера был на шабаше не было невинных, уж поверь. На руках каждой из этих женщин кровь… кровь безвинных мужчин, женщин, детей, даже младенцев, которых они приносили в жертву Сатане, желая продлить собственную молодость или увеличить силу.
Под его суровым взглядом Аврора даже прикусила язык, ибо страшно ей стало расспрашивать Лионеля обо всех бесчинствах, которые творят черные колдуны, чтобы достичь истинного могущества, а карета тем временем медленно, но верно продвигалась вперед, окруженная кричащей толпой. Визг людей, плач младенцев на руках матерей оглушали, вспомнив собственную казнь, Аврора даже зажмурила глаза и закрыла уши, но воспоминания все равно ворвались в ее разум, воскресив в памяти былой страх, боль и тошнотворный запах собственной горелой плоти.
– Ведьма, ведьма, – скандировала толпа. – Сжечь прислужницу Дьявола!
– На костер ведьму! – вторили остальные. Годы ничего не изменили. Все было точно так же, как сорок лет назад. Авроре даже начало казаться, что она опять перенеслась во времени и теперь со стороны наблюдает за собственной казнью. Против воли слезы хлынули по ее щекам, а до слуха донесся скрипучий старушечий голос.
– Проклинаю Вас! Проклинаю! – в порыве безумия твердила она, от проклятий переходя к неистовым молитвам и наоборот. – Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох – они успокаивают меня**. Проклинаю Вас! Именем Господа… Я никогда не причиняла зла никому из вас!
Ее слова эхом отразились от каменных стен, и, когда какой-то мужчина крикнул, требуя тишины, она возвысила голос и заявила, что будет говорить.
– Заставьте ее замолчать! – потребовал старый инквизитор, пришедший теперь в ярость. Его голос, басистый и размеренный, заставил Аврору задрожать. Это был он, тот, кто допрашивал ее, пытаясь выбить признание в колдовстве. Он выкручивал ей руки, оставлял на теле ожоги, одевал на ноги «испанский сапог». Безжалостный изверг! А теперь он мучил еще одну несчастную женщину… пусть даже и ведьму.
– Пусть он замолчит! Пусть замолчит! – вжавшись в мягкую спинку кресла, залепетала она, Лионель, было попытался привлечь девушку к себе, чтобы успокоить ее душевные волнения, но она в страхе оттолкнула его с силой, которую сложно было представить в такой крохе. Ох, сейчас она все бы отдала, чтобы оказаться в другом месте, но карета намертво увязла в толпе.
– Я буду услышана! – снова прокричала старуха, и голос ее оставался таким же громким.
– Ведьма! Ведьма! Я сам видел тебя этой ночью! Видел, как ты обратилась! – в ответ на ее крики, громогласно заявил мужчина. – Вчера она была молода и красива, на бал к Сатане она надела костюм истинной молодости.
Лионель, все же усмирив трепещущую в его руках Аврору, отодвинул бархатную шторку, чтобы воочию увидеть очередную расправу инквизиции, да так и замер, напрягшись всем телом. На водруженном костре, привязанная к позорному столбу, стояла Шарлотта, облаченная в старые лохмотья. Ее растрепанные волосы нещадно трепал ветер, а безумные глаза скользили по толпе; она глядела на собравшихся, которые тут же поворачивались к ней спиной. Наконец ее взгляд остановился на черной карете, стоявшей у самого въезда на площадь. Она увидела Лионеля, который против любого здравого смысла дал кучеру приказ поворачивать лошадей, затем посмотрела на старого кузнеца, являвшего собой молчаливое обвинение, а потом и на его супругу, которая моментально съежилась на своем сиденье. Лицо последней покраснело, и она в панике взглянула на своего супруга, по-прежнему остававшегося неподвижным.
Между тем великий и победоносный инквизитор, хрипло крикнул палачу, чтобы тот начинал процедуру, ибо обвинительный приговор уже зачитан. Распалив скрученную солому, он поднес ее к основанию костра, где был сложен тонкий хворост и мелкие дровишки. Тонкие петельки дыма поднялись вверх и минутой спустя небольшое пламя уже жадно пожирало дерево, а старуха все не унималась.