— Это Монфокон, — не обращая внимания на крики завывающей чумной толпы, произнес Лионель. — Когда-то этот великий оплот человеческой фантазии был главным палачом Парижа. До девяносто человек единовременно могли встретить здесь свой скорбный конец. По мнению властей жуткое зрелище множества разлагающихся тел повешенных должно было производить впечатление на подданных короля и предостерегать их от серьёзных правонарушений, но особого действия оное не имело. Голод, отсутствие крыши над головой вновь и вновь толкали людей в его холодные объятия. А Монфокон не жалел никого: ни челядь, ни аристократов, видные государственные деятели встречали смерть в его петле, но вот уже более пятидесяти лет он не видел новых жертв…
— Но до сих пор внушает ужас, — закончила за него Аврора
— Именно, — кивнул Лионель, брезгливо отвернувшись, когда его блуждающий взгляд встретился со взглядом молодой девицы, явно сраженной чумой. Лежа в зловонной жиже прямо у ворот какого-то дома, она простирала к их карете грязные костлявые пальцы, шепча что-то одними губами, а потом и вовсе сорвалась на безумный крик.
— Проклятые, это вы довели нас до такого…проклинаю, я проклинаю вас! Да придет спаситель, да очистит он этот город от аристократической скверны. За ваши грехи несем наказание мы.
— Это ужасно, — поднеся к носу надушенный платок, произнесла Аврора. — Неужели им нельзя помочь?
— Это Париж, и измениться он может только к худшему. Поверь, если Бог есть, то глядя на этот смрадный городишко, он брезгливо отводит свой взгляд в сторону. Слишком велик здесь порог меж нищетой и достатком, слишком много помоев течет по этим улицам и отравляет людские души.
Аврора даже брезгливо поморщилась, задернув шторку. Будучи девочкой, она слышала рассказы торговцев о чудесной столице, о величии Версаля, о сказочных нарядах придворных дам и блеске бриллиантов, но теперь видела лишь голод, грязь и смрад. Еще одно разочарование в копилку ее памяти.
Поистине Париж был похож на прожорливую гиену, раззявившую свою зловонную пасть, впуская новых путников. И сколько бы жертв не корчилось в её стальных клыках, этой твари всегда было мало. Ела она с аппетитом, без стеснения отрыгивая в сточную канаву осколки тонких человеческих костей. Точно, как у бешеной собаки пенилась на ее темных губах свежая кровь, и нёбо было черно, как души большинства ее жертв.
Вот она — столица, город лучезарного Луи XIV, хотя по мнению Авроры она больше походила на сточную клоаку, в которой по горло увязли несчастные жители, ставшие заложниками неприкаянных демонов. Очередное заблуждение, ибо ничего сверхъестественного кругом не происходило. Разделение власти, смещение жизненных ориентиров, голод и болезни, стремление к выживанию, установление нового порядка, новые подати. В общем, никакой мистики и кары небесной, ничего из того, что суеверные кумушки любят приписывать действию пресловутых темных начал.
Потому и интерес Люцифера к этому порочному городу был Лионелю вполне понятен. Дьяволу, пожалуй, и не надо было даже вмешиваться в дела мирские. Люди делали все без его участия. Сами ревущей толпой, зловонной рекой, бежали по вымощенным улочкам на вбитую в гранит площадь, терзая друг друга и громя все вокруг. Вот она, вся низость человеческого племени, а может, веяние трудной эпохи, заставившей людей утратить былые ценности. Как бы то ни было Париж являл подлость во всей красе: того с кем только вчера горожане пили сладкое вино на террасе, сегодня без сожаления сдавали с потрохами, лишь бы самим не утонуть в яме желчи и смрада. Собственноручно желали вздернуть друг друга на фонарных столбах, потом с прилежанием восстановить то, что разгромили, вещая о правах и даруя высочайшее прощение тем, кого накануне проклинали. Подлость, интриги, кровавая жажда — обычный набор. И наблюдать за этим, как и много веков назад, Лионелю было уже привычно, как и высшим силам, которые, казалось, уже поставили на столице огромный крест. Ну хоть бы что-нибудь новое изобрели… Так нет же. Менялись методы, но не суть происходящего.
— Куда мы едем? — едва слышно произнесла Аврора.
— А где бы ты искала Дьявола, окажись на моем месте? — девушка робко пожала плечами, устремив на Лионеля медово-чайные глаза. Понимала ли она, какую силу могли иметь эти очи с бриллиантами слез по уголкам на одинокое сердце? Должно быть нет, не было в Авроре того хищного оскала светской львицы. О, нет. Она завоевывала сердца не внешностью, а душевной красотой и простотой, которая не смотря ни на что не утратила своего света.
— Я… я не знаю, — прошептала она, уронив голову на грудь.
— Мы едем на площадь Сент-Оноре, — пояснил он. — Там состоится массовая казнь, думаю он будет там.
Аврора ничего не ответила, в очередной раз прижав к носу надушенный платок, стараясь сдержать подкатившую к горлу дурноту. Сложно было представить, что люди могли жить в таких условиях. Даже в Аду, где гарь и запах горелой плоти были делом вполне обыденным, не было такого удушливого гниения и смрада.
— Долго еще? — проговорила Аврора, с надеждой глядя на своего провожатого, в глубине души питая надежду на то, что выйдя из кареты сможет дышать полной грудью.
— Не совсем, — отодвинув занавеску с легкой улыбкой произнес ведьмак, читая мысли девушки по выражению лица. — Лучше не станет. Париж — самый зловонный город Европы.
— Но торговцы говорили…
— А ты думаешь, что кто-нибудь решился бы поехать сюда в поисках лучшей доли, заранее зная с чем придется столкнуться? Париж — искуситель, губитель и палач и ему постоянно нужны новые жертвы.
Аврора не ответила, да и был ли в том смысл. Едва увидев Париж из окна кареты, она отнеслась к нему, как к вонючей дворняге, которую нужно сперва вычистить, а уж потом пускать к себе на порог. Казалось, здешние обитатели и слыхом не слыхивали о таком чудном изобретении, как душистое мыло и теплая вода, предпочитая духами отбивать вонь немытых тел.
Спустя несколько минут карета остановилась на набережной, заключенной в камень. И кучер, открывая дверцу кареты оповестил о том, что толпа преградила экипажу путь и дальше им придется идти пешком.
— Ну что ж, раз этого хотят темные силы, — проговорил Лионель с легкостью выскакивая из кареты. — Да будет так.
Подав Авроре, которая была уже не просто бледна, а казалось позеленела от нахлынувшей на нее дурноты, мужчина обхватил девушку за талию, отводя к стене. В то же мгновение их обступила толпа оборванцев и карманников, хватая путников за полы плаща.
— Хлеба, хлеба, — кричали несчастные, буквально вдавив их в стену.
— Подайте, м’лорт, подайте! — тут вторили другие.
— Помилуйте, я мать троих детей. Подайте.
Эта нахлынувшая толпа заключила их в свои объятия, готовая растерзать их в клочья. Прижав к груди огромный изумруд, Аврора укрылась за спиной Лионеля, стараясь не попадаться на глаза обезумевшим от голода дикарям. Это было ужасно. Первые ряды напирали на них, шедшие сзади толкали их в спины, стараясь повалить в грязь и тоже протягивали к ним свои грязные руки. Как Лионель умудрился в возникшей давке достать из кармана небольшой кошелек и фейерверком рассыпать над головами толпы пригоршню монет, для Авроры оставалось загадкой, но толпа в просителей, услышав звон медяков, в одно мгновение рассеялась, сцепившись друг с другом. О, поистине, сейчас эти нелюди больше походили на копошащихся в грязи свиней, таких же зловонных и отвратных, хотя нет… пожалуй в свинье благородства было больше. Аврора так и застыла на месте с выражением глубокой скорби на лице.
— Пойдем, — потянув ее под локоть, произнес Лионель, увлекая девушку в человеческий поток, хлынувший на площадь.
Сент-Оноре гудела, словно грозная река. С ужасом для себя Аврора отметила, что парижане были радостны, как, наверное, радовались граждане древнего Рима, спешащие к Колезею, дабы увидеть гладиаторские бои, кровь и смерть. Того и гляди эти нечестивцы начнут скандировать: «хлеба или крови!», даже по спине пробежал холодок. Если жители ее городка больше походили на жадную до зрелищ толпу, то обитатели столицы — на голодных псов, сцепившихся из-за кости. Даже воздух здесь был пропитан яростью.