– А когда страх заставит дрожать колени, – перебил его Эврипид, – что ты будешь делать тогда, когда иссякнет источник наслаждений?
– Тогда я откажусь от наслаждений молодости, – отвечал Софокл. – Но и в старости меня будет окружать достаточно прекрасного.
– Ты говоришь, как сын добрых старых времен, – возразил Эврипид, – и забываешь, что мы становимся умнее и уже не в состоянии наслаждаться идиллическим спокойствием.
– Что касается меня, – заметил Сократ, – то слова Софокла удивляют.
Но прежде, чем Софокл успел что-нибудь прибавить, в народе, собравшемся на Агоре, поднялся шум: подали сигнал начала народного собрания на Пниксе и все бросились туда.
Перикл улыбнулся и сказал:
– Сегодня, сын Софроника, нам не удастся поговорить, так как афинян призывают на Пникс более настоятельные дела…
– Мирмекид, – говорил афинский гражданин своему соседу, направляясь с толпой народа на Пникс, – то, что мы можем решить сегодня на Агоре, кажется мне, будет иметь дурные последствия для Эллады. Для этого есть предзнаменования, но что всего ужаснее, это то, что Делос, священный Делос, остров ионического бога Аполлона, никогда до сих пор не подвергавшийся землетрясению…
– Конечно никогда, – перебил Мирмекид. – Каждому мальчику известно, что священный Делос прикреплен железными цепями к морскому дну и не может быть потрясен подземной грозой, как другие острова Архипелага.
– Так думали до сих пор, – продолжал Кирмоген, – но вчера пришло известие, что на острове было землетрясение, продолжавшееся минуту, и под ним слышались подземные удары.
– Делос потрясен! – вскричал Мирмекид. – В таком случае в Элладе не остается ничего устойчивого.
Другие мужчины присоединились к Мирмекиду и Кирмогену. Но разговор этот был скоро прерван громким шумом, раздавшимся на Агоре.
– Мегарская собака! – раздавались крики. – Мегарская собака! Убить его! Побить камнями.
Громадная кричащая толпа быстро собралась вокруг человека, схваченного несколькими афинянами и бывшего предметом негодования.
Не в первый раз мегарцев ловили в Афинах за дурные дела, особенно часто попадались они за незаконную торговлю. Афинский рынок и гавань были закрыты для соседнего города, многие из его граждан были изгнаны оттуда. Но негодование и злоба на мегарцев усилились с тех пор, как они варварски убили посланного из Афин герольда. С этого дня афиняне поклялись бить камнями каждого мегарца, который появился бы в Афинах.
Пойманный умолял сохранить ему жизнь и клялся всеми богами, что он не мегарец, а элевсинец.
– Не верьте ему! – кричал тот, который первый схватил его и продолжать держать за руку. – Не верьте ему – я его знаю. Это – мегарская собака! Мегарская собака!
В это мгновение мимо проходили архонты. Они, узнав в чем дело, запретили убивать пойманного, позвали вооруженных луками скифских стражей и приказали им взять задержанного.
На Пниксе, в стороне от народного собрания, трое мужчин тихо, но с жаром, перешептывались. Это были Клеон, Лизикл и Памфил.
В это время на Пникс пришли посланные лакедемоняне, чтобы явиться перед народным собранием афинян. Они явились требовать удовлетворения за родственную и союзную им Мегару. Враждебными взглядами обменялись эти спартанцы и большинство окружавших их афинян. Один олигарх шепнул на ухо другому:
– Чего мы должны желать, войны или мира?
– Трудно решить, что лучше, – возразил его собеседник.
Еще более возбужденный, чем когда он поднимался на Пникс, спускался с него афинский народ. Через несколько часов на Агоре образовалось множество групп.
– Я нахожу, что Перикл никогда не говорил так прекрасно! – кричал Мирмекид.
– О, это лисица с львиным лицом! Как он спокоен, по-видимому, готов на всякие уступки, он выставляет только те требования, которые никогда не могут быть приняты. Как он ловко сказал, что афиняне готовы возвратить союзникам полную свободу, только спартанцы предварительно должны сделать то же самое.
– Я предчувствую морской поход! – вскричал цирюльник Споргилос.
– Отчего же нет? – раздалось несколько голосов. – Разве тебе не нравится веселое морское путешествие.
– Да, но в море – горько соленая вода, – возразил Споргилос.
– Ешь чеснок, как боевой петух, чтобы сделаться храбрее и задорнее! крикнул кто-то.
В это время в другой группе раздался голос Клеона.
– Я хочу войны, но без Перикла, – кричал он, – война не должна возвысить Перикла. Как мы добьемся от него отчета, когда он будет стоять во главе войска или флота! Итак, долой Перикла! Требование спартанцев изгнать его из Афин, как Алкмеонида, должно быть принято. Изгнать Перикла! Изгнать Перикла!
Так кричал Клеон, сопровождая свою речь резкими жестами.
– Война, но без Перикла! – неустанно повторял он.
Того же мнения был Памфил, который зашел дальше, говоря, что Перикла надо не только изгнать, но даже привлечь к ответу за управление и заключить в тюрьму.
Мимо шел старый Кратинос в сопровождении Гермиппоса и еще одного спутника, юноши с аттическим взглядом, о котором говорили, что он скоро выступит с комедией.
– За мир ты или за войну, старый сатир? – крикнул кто-то из толпы, любившему вино, старику.
– Я, – сказал он, – за жаренных зайцев, за вино, за вкусный стол, за праздники Диониса, за полные бочки, за танцующих девушек.
– В таком случае, ты за мир?
– Конечно. И против того, чтобы мегарцам закрывали афинский рынок. Будьте благоразумнее вы, увенчанные венками афиняне, перестаньте хватать на рынке каждого нищего, воображая, что это переодетый мегарец. С тех пор, как вы изгнали мегарцев с рынка, на нем невозможно найти хорошего жареного поросенка, какого заслуживает старый победитель при Марафоне. Скоро дойдет до того, что мы станем есть жареных сверчков! И зачем вы бранитесь из-за войны или мира, разве спартанцы ушли из народного собрания, получив другой ответ, а не тот, которого желал Перикл? Так пусть же вами управляет Перикл и дубильщики кож, торговцы шерстью и…
Последние слова оскорбили стоявшего невдалеке Клеона.
– В одном только, – вскричал он, – Перикл поступил справедливо: это заткнул глотки бесстыжим писателям комедий!
– А! Что я вижу, Клеон! – вскричал Кратинос. – Ужасный Клеон! Как я мог не заметить его, когда запах кож, которыми он торгует, появляется раньше своего хозяина.
Клеон заскрежетал зубами, но Мирмекид удержал его, тогда как Кратинос продолжал:
– Вы называете нас разнузданными за то, что мы позволяем себе говорить то, что думаем. Но мы говорим вообще, и те, кого задевают наши насмешки, сами выдают себя. Спросите Зевса на небе, когда сверкает молния: куда он целится – ему достаточно того, что он очистит воздух.
– Старый гуляка! – крикнул Клеон. – Недаром про тебя говорят, что ты черпаешь свое вдохновение из бочки.
– А ты, – возразил Кратинос, – не ты ли тот ядовитый человек, которого однажды укусила змея и околела… Но это ничего не значит – мы не боимся, мы готовимся вступить в бой со стоглавым Цербером и, покончив с юбочным героем Периклом, примемся за торговцев скотом, кожей и тому подобных.
Вдруг позади Кратиноса, за колонной, раздался громкий, иронический смех. Оглянувшись, они увидели безумного Менона.
– А, Менон! – вскричал младший из трех писателей. – Он такой ободранный и грязный, что без сомнения Эврипид пригласит его в новую трогательную трагедию.
Афиняне захохотали. Менон от злости заскрежетал зубами:
– Поганые собаки, увенчанные фиалками! Поганые собаки!
Его хотели прибить, но он натравил собаку на нападающих. Многие схватились за камни, чтобы разбить ему голову, но в эту минуту мимо проходил Сократ, который сжалился над безумным и вывел его из толпы. Наконец и сама толпа разошлась.
Однажды, встретив Перикла, Памфил пошел за ним и преследовал целый день бранными словами.
– Ты такой же тиран, как и Писистрат! – кричал он. – Ты только для виду стоишь на стороне народного правления, в действительности же ты один держишь в руках бразды афинского правления.