— Где ты нашла это животное? — спросил Перикл.
Девушка была до такой степени погружена в свое мечтательное созерцание, что заметила чужестранцев только тогда, когда они уже стояли перед нею.
Она подняла голову и поглядела на подошедших своими большими, круглыми детскими глазами.
— Эти животные приходят ко мне сами из леса, в особенности вот эта приходит каждый день и совсем не боится меня. Когда я беру ее на руки, она, вместо того, чтобы прятать голову, еще более вытягивает шею и понимающе глядит на меня своими светлыми глазами. Старый Баубо говорит, что сам Пан часто принимает образ черепахи. Я думаю, — тихо прибавила девушка, — что в этой также скрывается что-то таинственное, потому что, с тех пор как она стала приходить ко мне из леса и оставаться с моими овцами, стадо начало удивительно увеличиваться.
Она рассказала также о козлоногих, бродящих по лесу, сатирах, которые преследуют не только нимф, но и пастушек, и как один из них являлся даже и ей, и она спаслась, только бросив в него головню из костра; о нимфах, которые, прячутся в лесах и часто при лунном свете встречаются людям, что приносит несчастье, так как кто видел нимфу в лесу, тот сходил с ума.
Голова девушки была полна чудными преданиями и рассказами. Она говорила об ужасных оврагах, о проклятых богами озерах в лесу, в воде которых не водится никаких рыб, о пещерах, в которых собираются злые духи, о замечательных святилищах Пана на одиноких, мрачных, горных вершинах. И чем ужаснее был рассказ девушки, тем шире раскрывались ее детские, испуганные глаза. Но вот они утратили испуганное, детское выражение, в них засветилось мужество и она начала рассказывать, как пастухи, если какой-нибудь дикий зверь появляется вблизи скотного двора, нападают на него.
— Мне кажется, что ты сама с удовольствием приняла бы участие в такой охоте, — сказала Аспазия.
— О, с большим удовольствием, — воскликнула девушка. — Кроме злого сатира я уже два раза прогоняла горячей головней волка, хотевшего приблизиться к моему стаду.
— Эта девушка, — сказал Перикл Аспазии, — напоминает мне сейчас знаменитую Аталанту, которая была воспитана отцом с детства, как мальчик, потому что он не желал иметь дочерей. Вооруженная луком и стрелами, она наводила в лесах ужас на диких зверей.
— Разве ты всегда так одинока здесь со своими овцами? — спросила Аспазия. — А что ты любишь? Что бы ты хотела видеть постоянно около тебя?
— Я люблю, — отвечала Кора, снова глядя удивленным детским взглядом, — вот эту черепаху, которая, может быть, вдруг, когда-нибудь начнет говорить со мной; по ночам она часто снится мне и всегда говорит. Я люблю овец и лес, я люблю солнечные лучи, дождь и грозу. Я люблю больших и маленьких птиц. Но больше всего люблю я далекие горы, в особенности вечером, когда они светятся розовато-красным светом, или ночью, когда совсем тихо и их вершины так спокойны в своем белом блеске…
Перикл и Аспазия улыбались.
— Кажется мы снова ошиблись, — сказал Перикл, — думая, что пастушка не способна на нежные чувства.
Аспазия отвела Перикла в сторону и сказала:
— Какие глаза сделала бы эта пастушка, сидящая с черепахой на коленях и ожидающая, что из нее появится Пан, если бы ее неожиданно перенести в Афины! Как забавна была бы она, если бы я познакомила ее с моими племянницами.
— Она походила бы на ворону между голубками, — отвечал Перикл.
Но болтовня девушки, в которой было так много фантазии, снова привлекла их внимание. Скоро, однако, Аспазия поменялась ролями с пастушкой, из слушательницы превратившись в рассказчицу. Она начала рассказывать девушке об Афинах, пока, наконец, Перикл не предложил продолжить прогулку.
— Эта аркадская девушка напоминает нам, что нужно обращать внимание и на такие вещи, которые обыкновенно едва замечаются и которыми наслаждаются бессознательно, без благодарности, как дыханием, — говорил Перикл, шагая по лесу. — Здесь нас окружает мирное счастье и когда я, мысленно, переношусь из этой тишины в шумные Афины, то городская суета кажется мне пустой по сравнению с божественным спокойствием этих пастухов.
— Здесь живут глупые невежественные люди, — отвечала ему Аспазия — эти места суровы и мрачны, а я люблю открытые, ярко освещенные солнцем, цветущие долины, морские берега с широким горизонтом. Мне нравятся те места, где дух человека достигает полного развития. Ты хотел бы, как кажется, остаться здесь с этими пастухами, я же, напротив, хотела бы увести их всех со мною, чтобы сделать людьми. И первой, кого я увезу отсюда, будет Кора.