Вскоре архонт, как охранитель священных законов, узнал о совершенном святотатстве и над головою Аспазии и Гиппоникоса, благодаря которому она получила малое посвящение, собралась гроза.
Аспазия еще ничего не знала о том, что ей угрожало, и прежде чем известие об этом дошло до нее, в доме Гиппоникоса ее ждала новая неприятность. Однажды утром Аспазия сидела с Периклом и Гиппоникосом за столом — священный обычай предписывал известное воздержание во время празднования таинств так что Аспазии тем более нравилось поддевать старого Гиппоникоса застольными речами о том, что он сам более склонен служить веселому Якху, чем строгой Персефоне. Он прилежно прикладывался к стакану, и глаза его сверкали все ярче и ярче, тогда как очаровательная женщина осуждала мрачную суровость таинств и мрачные обязанности, налагаемые долгом, которому она противопоставляла свет жизни и радости.
Встав из-за стола, Перикл удалился, чтобы навестить одного приятеля в Элевсине, а Аспазия прошла в свои покои. Вдруг появился пьяный Гиппоникос и начал упрекать ее.
— Женщина, — громко кричал он, — твое имя — неблагодарность! Разве не я спас тебя от неприятностей в Мегаре? И что было мне благодарностью за это? Разве теперь я снова не бросился из-за тебя прямо головою в пропасть, посвятив тебя против всяких священных обычаев, сразу в великие таинства? Неужели и за это я не получу ни малейшей благодарности?
Отчего же, если у тебя такие свободные взгляды, ты так сурова ко мне? Или ты боишься своего супруга? Или мрачных уз долга? Но ты сама сейчас смеялась над ними. Или, может быть, я недостаточно молод и красив для тебя? Возьми это кольцо с драгоценным камнем. Оно стоит целых два таланта. Уверена ли ты, что Перикл всегда будет любить тебя, что он не оттолкнет тебя, со временем, как Телезиппу? Все в свете изменчиво, не полагайся ни на что, лови минуты счастья. Возьми кольцо, моя прелесть. Конечно, теперь ты еще хороша, но, придет время, когда ты станешь стара и противна… Возьми кольцо, о, прелестная, и поцелуй меня за него!
На мгновение пьяный отступил перед гневным взглядом Аспазии, но потом снова продолжал:
— Кто ты такая? Скажи, кто ты такая? Гетера из Милета, вот ты кто! Да, гетера из Милета! Зачем же ты корчишь из себя суровую спартанку? Не будь столь целомудрена, ты уже однажды без всякого целомудрия, служила моделью Алкаменесу.
Аспазия побледнела от негодования, оттолкнула шатающегося Гиппоникоса, поспешно набросила на себя верхнее платье и бросилась вон из дома.
Едва оставила она дом Гиппоникоса, как прорицатель Лампон, вошел в него. Он был прислан Диопитом, приехавшим накануне в Элевсин.
Когда враги, питавшие смертельную ненависть к Периклу и Аспазии, узнали о неправильном посвящении Аспазии, они решились сейчас же обвинить перед священным судом, как саму Аспазию, так и Гиппоникоса, и все радовались возможности погубить ненавистную женщину и, возбуждавшего всеобщую зависть Гиппоникоса. Но сам Диопит думал иначе:
— Если мы обвиним его, — сказал он, — то могущественный Перикл, со всем своим влиянием, станет на его сторону, и он отделается, если не легким испугом то, во всяком случае, будет наказан гораздо мягче, чем мы желаем: очень может быть, что он заплатит лишь денежный штраф, ничего не значащий для богатейшего человека Афин. Другое дело, если это обвинение будет постоянно висеть над его головой. Мы уведомим его, что знаем его тайну и что от нас зависит погубить его, или нет. Это заставит его согласиться на все, более всего он любит собственное спокойствие и потому из-за страха потерять все, сделается послушным орудием в наших руках. Его влияние и могущество его богатства велики, и лучше пусть оно перейдет в наши руки, чем в руки наших противников.
Прорицатель нашел Гиппоникоса пьяным и разгневанным на жену Перикла. Лампон сказал, что он знает, что супруга Перикла была посвящена, нарушив священные правила.
Услышав это, пьяный Гиппоникос так сильно испугался, что почти обезумел. Его гнев на милезианку, которую он начал проклинать, называя ее обольстительницей и губительницей, все возрастал:
— Делайте с ней все что хотите! — кричал он, — она заслуживает всего.
Лампон был обрадован гневом Гиппоникоса на Аспазию и сумел еще более усилить этот гнев и страх Гиппоникоса, нарисовав перед ним ужасные обвинения, которые могут быть ему предъявлены и в конце концов объявил, что те, кто обвиняют Гиппоникоса, желают войти с ним в тайные переговоры. Наконец, Лампон спросил, примет ли он приглашение, которое эти люди пришлют.