Они еще долго болтали, осуждая нынешние нравы, пока не пришли с рынка рабы и Телезиппа не пошла смотреть купленные для обеда припасы.
Оливковые кусты доходили до самой дороги и прохладный ветерок, дувший с залива, мягко шелестел их листьями. Фидий снял с головы шляпу с большими полями, открывая высокий, голый череп, на котором выступили крупные капли пота.
На мраморной плите одного из памятников, стоявшего рядом с дорогой, сидели двое и оживленно разговаривали. На лице одного выражалось спокойное достоинство мудреца, черты другого были резки, а в глазах светилось фанатическое упорство. Проходившие мимо Перикл и Фидий, поклонились ему с ласковой улыбкой, на которую тот отвечал враждебным взглядом. Дальше, посреди дороги стоял в глубокой задумчивости молодой человек, казалось он забыл весь окружавший его мир и думал о том, где бы найти новый. У него были довольно приятные, но странные черты лица, взгляд был устремлен в землю.
— Это один из моих учеников, — сказал Фидий, ударяя по плечу задумавшегося молодого человека, чтобы обратить на себя его внимание, — хороший, но удивительный юноша: один день он работает усердно, а на следующий исчезает не известно куда. Стоять так, погруженным в задумчивость, его любимое занятие.
Недалеко от этого юноши лежал на земле калека-нищий, с неприятным, злым выражением лица. Сострадательный Перикл бросил ему монету, но нищий в ответ, казалось, пробормотал какую-то брань. На следующем повороте дороги их взорам открылся Акрополь и изображение Афины-Паллады ярко засверкало в лучах вечернего солнца. Ясно была видна ее покрытая шлемом голова, поднятое копье и большой щит, на который она опиралась левой рукой. На склоне горы сверкала ослепительным блеском золотая голова Горгоны, помещенная туда одним богатым афинянином.
С этой минуты, скульптор, оживился, не спуская взгляда с Акрополя, тогда как Перикл лениво следовал за ним; казалось, что изображение богини странно возбуждало Фидия.
Теперь, когда перед ним появился Акрополь, он весь преобразился и с таким выражением глядел на сверкающую вершину горы, что Перикл спросил:
— Скажи, почему ты так странно и задумчиво смотришь на вершину Акрополя, или тебя так волнует вид твоей богини?
— Знаешь, — ответил Фидий, — потрясающая копьем богиня с некоторого времени заменилась в моей душе образом Афины-Паллады мира, которая уже не сражается, а успокоившись, с победоносным видом своим сверкающим щитом с головой Горгоны превращает в камень тайных злодеев. Когда я теперь смотрю на вершину Акрополя, то вижу там, воздвигнутый в моем воображении новый образ, и мысленно строю там роскошный храм… Но не бойся, Перикл, я не стану просить у тебя золота для этой Афины-Паллады мира и мрамора для ее храма, нет я строю и ваяю только в воображении.
— Таковы вы все скульпторы и поэты, — сказал Перикл, почти оскорбленный насмешливыми словами друга, — вы забываете, что прежде всего надо думать о благоденствии народа, что искусство может развиваться только в богатом, могущественном государстве.
Фидий был уязвлен и бросил мрачный взгляд на Перикла, но тот встретил его взгляд примирительной улыбкой и продолжал, взяв друга за руку:
— Неужели ты знаешь меня так мало, что можешь серьезно считать врагом божественного искусства ваяния и всего прекрасного?
— Я знаю, что ты покровитель всего прекрасного, один взгляд прекрасной Хризиллы… — саркастически улыбнулся Фидий.
— Не одно это, — поспешно перебил Перикл и продолжал более серьезным тоном, — поверь мне, друг, что когда заботы подавляют меня, когда меня раздражают всевозможные препятствия, когда огорченный я возвращаюсь из собрания и задумчиво иду по улице, часто встречающееся красивое здание или прекрасная статуя в состоянии успокоить меня до такой степени, что я забываю даже, что был огорчен!
В это время друзья прошли через городские ворота, тут улицы были уже, дома менее красивы, но это были настоящие Афины, это была священная земля.
Подойдя к своему дому, Фидий сказал:
— Зайди ко мне ненадолго, может быть тебе удастся разрешить один наш спор.
— Какой же? — спросил Перикл.
— Ты, вероятно, помнишь кусок мрамора, привезенный персами из-за моря, чтобы после победы создать из него памятник для увековечения своей победы над Элладой, и который, когда варвары были побиты и бежали, остался у нас в руках на поле Марафонской битвы; после многих странствований красивый камень попал в мою мастерскую, и, как тебе известно, афиняне решили изваять из него богиню Киприду, чтобы украсить городской сад. Самым достойным из моих учеников я считаю Агоракрита, из Пароса и поэтому, я предоставил ему мрамор, он сотворил прекрасное произведение искусства, но другой из моих лучших учеников, честолюбивый Алкаменес, завидуя будущей славе Агоракрита, решился вступить в соревнование с Агоракритом и также изваял статую той же самой богини. Теперь статуи обоих юношей окончены и сегодня у меня в доме собирается немало ценителей искусства; если ты пойдешь, то увидишь как различны эти статуи.