— Итак, относительно женщин вопрос решен, — сказал Перикл, — но могут ли народы приобрести значение только роскошными нарядами, умением танцевать или прекрасной игрой на цитре?
— Отчего же нет? — возразила милезианка.
Эти смелые слова смутили мужчин, но красавица продолжала:
— Но только, вместо того, чтобы красиво одеваться и играть на цитре, вы можете стараться быть первыми скульпторами, художниками и поэтами.
— Ты шутишь? — сказали некоторые из мужчин.
— Вовсе нет, — улыбаясь, возразила красавица.
— Если посмотреть внимательнее, — поддержал ее Гипподам, — то, мне кажется, что в словах прекрасной милезианки, заставивших нас в первую минуту улыбнуться, есть доля правды. Действительно, если красота так высоко ценится во всем мире, то почему не может народ приобрести славу, всеобщее уважение, любовь и безграничное влияние, благодаря прекрасному, как и красивая женщина?
— Но если люди будут заботиться только об одном прекрасном, — возразил Перикл, — то они могут сделаться слабыми и женственными.
— Слабыми и женственными! — воскликнула милезианка. — Вы, афиняне, слишком слабы и женственны! Разве нет между вами таких кто живет так же грубо, как спартанцы? Прекрасное не портит людей, прекрасное делает людей веселее. Пусть мрачные и грубые спартанцы заставляют ненавидеть себя! Афины, благоухающие и украшенные цветами, как невеста, будут приобретать себе сердца любовью.
— В таком случае, — сказал Перикл, — ты думаешь, что пришло уже время, когда мы должны отложить меч и заняться мирными искусствами?
— О, Перикл! — воскликнула милезианка. — Позволь мне сказать, когда, по моему мнению, придет время заняться прекрасным.
— Говори, — отвечал Перикл.
— Время совершать великое и прекрасное приходит, по моему мнению, тогда, когда есть люди призванные совершать то и другое. Теперь вы имеете Фидия и других мастеров, неужели вы станете колебаться осуществить их идеи до тех пор, пока они не состарятся в бездействии? Легко найти золото, чтобы заплатить за прекрасное, но не всегда можно найти людей, способных создать его!
Эти слова были встречены возгласами всеобщего одобрения.
Периклу была известна сила слова. Его глаза засверкали, и он про себя повторил слова милезианки: «Время совершать прекрасное приходит тогда, когда есть люди, которые в состоянии его совершить!»
— Я должен сказать, — проговорил он, что слова этой женщины просветили нас. Никто не смог бы лучше выразить того, что лежит у нас всех на сердце. Я полагаю, что мы должны постараться сохранить наши Афины столь же способными к войне и могущественными, как сейчас, но ты права, прекрасная чужестранка, мы не можем долее колебаться, необходимо сделать то, чему пришло время. Ты вполне справедливо говоришь, что мы имеем людей, каких может быть никогда более не будет. Ты должен быть благодарен этой красавице, Фидий, она уничтожила все мои колебания. Уже немало сделано для украшения наших Афин: перестроена заново гавань, средняя стена почти окончена; строится гимназиум… Воздвигнув роскошный храм и прекрасные статуи, мы увенчаем дело обновления, начатое в Пирее.
Эти слова Перикла были встречены всеобщим одобрением.
— Но вернемся к спору Алкаменеса и Агоракрита, — продолжал Перикл, — какой из двух Афродит отдаст преимущество прекрасная чужестранка?
— Эту статую, — сказала милезианка, бросив взгляд на создание Агоракрита, — я приняла бы скорей за какую-нибудь суровую богиню, например, за Немезиду…
— Немезиду, — повторил Перикл, — действительно, сравнение очень удачно. Немезида — суровая, гордая богиня, которая всегда мстит за оскорбления, и в этом произведении Агоракрита, мне кажется, много свойственных ей черт. Красота этой богини — ужасная и угрожающая. Если афиняне желают поставить у себя в саду изображение Афродиты, то мы также можем с позволения Агоракрита поместить эту статую Немезиды в храме богини в Рамносе. Думаю, ваятелю будет легко прибавить к своему произведению соответствующие символы.
— Я сделаю это, — мрачно проговорил Агоракрит, — моя Киприда станет Немезидой…
— Кому же, прекрасная незнакомка, — сказал Перикл, — кому же отдашь ты лавровую ветвь, а кому розу?
— И то и другое — тебе, — отвечала милезианка. — Из них, никто не стал ни победителем, ни побежденным. Мне кажется, что все венки должны быть присуждены человеку, открывшему путь к приобретению благороднейшей награды.
Говоря это, она подала лавровую ветвь и розу Периклу. Взгляды их встретились.